Книга Утесы, страница 106 – Джули Кортни Салливан

— Вы очень настойчивы, Женевьева, вам это говорили?

— Виновна, – ответила та. – Вы готовы ужинать? У нас сегодня лосось.

— Вы не говорили, что приглашаете меня на ужин, – возразила Джейн. – Не хочу навязываться.

— Прошу, – сказала Женевьева, и Джейн почудилось, что она в отчаянии. – Прошу, Джейн, останьтесь.

В девять вечера они все еще сидели на веранде за деревянным столом.

Они полюбовались великолепным закатом. Солнце ушло, сгустились сумерки. Резко похолодало. Налетели комары, жаждущие человеческой крови. Потом совсем стемнело. Небо усыпали звезды; вышел месяц. А они с Женевьевой так и сидели на прежнем месте. Когда Джейн выходила из дома, она думала, что уедет максимум на час. Оставила одинокую куриную грудку размораживаться на кухне.

Лосось Женевьевы оказался безупречным. Она подала его со свежим укропом. Джейн была поражена. На десерт был черничный пирог – вкуснее Джейн в жизни не пробовала.

Ужин закончился час назад. С тех пор беседа несколько раз заходила в тупик. Они обсудили всевозможные культурные темы, Литтлтонов, а когда пришло время говорить о себе, ни та ни другая не захотели ничего рассказывать.

При всем своем богатстве и хорошем воспитании Женевьева испытывала неловкость в общении, и Джейн ее прекрасно понимала.

Но всякий раз, когда Джейн хотела откланяться, Женевьева внезапно спрашивала ее мнение об образцах плитки для постирочной на втором этаже или задавала очередной вопрос об Авадапквите. Джейн впервые почувствовала себя экспертом по истории городка: обычно она ощущала себя посторонней, хотя в Авадапквите жили три поколения ее семьи.

Бенджамина спать не укладывали. Он сидел на диване в гостиной и по второму кругу смотрел на планшете тот же мультик.

Женевьева то и дело поглядывала на него через раздвижные двери. Иногда вставала и подходила к нему, приносила то воду, то мягкий плед.

— Значит, вы работаете в Кембридже, а здесь живете летом? – спросила она и прищурилась, видимо показывая, что задумалась.

— Здесь живет моя мать, – ответила Джейн. – Точнее, жила. Она умерла чуть больше года назад.

— О нет. Соболезную.

— Спасибо.

— Она, наверно, была совсем молодая, – заметила Женевьева, – отчего она умерла?

— Рак легких.

Женевьева покачала головой:

— Мой двоюродный брат тоже умер от рака легких. Так несправедливо. Он даже не курил.

Мать Джейн курила постоянно, сколько Джейн ее помнила. Вероятно, Ширли сама была виновата в своей болезни, но Джейн почему-то воспринимала ее как жертву. Жертву табачных компаний, подсадивших ее на никотин в тринадцать лет. Культуры, в которой превыше всего ценилась худоба.

— А ваш отец? – спросила Женевьева. – Он тоже здесь живет?

— Он бросил нас, когда моей сестре было два года, а я только родилась, – ответила Джейн. – Больше мы его не видели. Он даже открытки на дни рождения не присылал. Если честно, я даже не знаю, как он выглядит.

На глазах Женевьевы вдруг выступили слезы. Внезапно, как будто она резала лук.

— Простите. – Она вытерла глаза. – Меня тоже растила мать-одиночка. Не представляю, каково это – потерять мать.

Женевьева словно хотела, чтобы Джейн, чья мать умерла, утешила ее из-за того, что ее собственная мать тоже умрет когда-нибудь в отдаленном будущем.

— Мне пора, – сказала Джейн.

— Прошу, не уходите, – ответила Женевьева. – Вы еще не рассказали, что связывает вас с этим домом. Эллисон что-то говорила в день, когда мы познакомились. Помните?