Книга Утесы, страница 13 – Джули Кортни Салливан

«Да какая разница, кто что должен, – думала Женевьева. – Кому это вредит?» Через несколько лет Бенджамин уже не захочет с ней разговаривать, а уж спать рядом и подавно. Часто она тоже засыпала возле него и просыпалась на рассвете с включенным светом.

Но сегодня сын уснул, и Женевьева вдруг ощутила необыкновенный прилив сил. Завтра должны были прийти уборщицы, и ей предстояло прибраться до их прихода, чтобы не столкнуться с их молчаливым осуждением, когда они войдут в игровую и увидят, какой там бардак, или наткнутся на гору немытой посуды в раковине.

Уборщицы переговаривались на португальском и смеялись. Женевьеве казалось, они смеются над ней.

По-английски говорила только их начальница Кэти.

— Какой большой дом для вас с сыном, – сказала она, когда они только познакомились.

— Нас трое, еще мой муж, – ответила Женевьева. – Он приезжает на выходные.

Кэти скривилась; Женевьева не поняла почему. Жалела ее, что ли? Или осуждала?

«Кому какая разница», – говорил Пол. Он был прав. Ее всегда слишком заботило, что подумают окружающие.

Бенджамин ворковал в своей комнате так тихо, что Женевьева не разбирала отдельных слов.

Обычно, когда бы ни случилось сыну проснуться одному, он начинал бегать по дому и звать маму, пока не находил внизу, перед телевизором, или в ее комнате. Но чтобы он вот так проснулся ночью и спокойно болтал сам с собой – такого еще не бывало.

Женевьева где-то читала, что матери тоскуют по детям, вспоминая, какими те были раньше. Невозможно предугадать, когда в последний раз поменяешь подгузник, будешь укачивать малыша на руках или переносить его в другую комнату. Лишь когда все это остается в прошлом, начинаешь тосковать по той, предыдущей версии ребенка. Бывает, что утром он выходит к завтраку уже другим, не тем, кому ты вчера желала спокойной ночи.

Женевьева тихонько приоткрыла дверь. Не хотела, чтобы Бенджамин ее заметил, но сын резко повернулся.

— Мама. Ты меня испугала.

Он смотрел в окно, где простиралось черное небо и черный океан с золотыми бликами.

— С кем ты разговаривал? – спросила Женевьева. Она пошутила и думала, что в ответ сын засмеется.

Но Бенджамин, кажется, растерялся. Посмотрел на Женевьеву, потом в окно и сказал, будто это очевидно:

— С ней. – И, помолчав, добавил: – Она уже несколько дней ко мне приходит. Болтает без умолку. И не дает уснуть.

Женевьева не знала, что ответить, и, к своему удивлению, спросила:

— А как она выглядит?

Бенджамин указал на окно:

— Да вот же она.

Он словно хотел сказать: «Сама посмотри». Потом до него дошло, что Женевьева ничего не видит.

Тогда Бенджамин закричал.

Как он кричал! Женевьева никогда этого не забудет.

Она полчаса пыталась его успокоить и добилась успеха, лишь пообещав, что даст ему стакан шоколадного молока и уложит внизу на диване с включенным телевизором.

Женевьева села рядом и погладила сына по голове.

— Там была девочка, – сказал он.

— Я тебе верю, – ответила Женевьева и, когда произнесла эти слова, поняла, что это действительно так.

Сама она тоже кое-что замечала, но предпочитала игнорировать. Однажды Женевьева закрывала окно от дождя и готова была поклясться, что почувствовала, как его опустили чьи-то руки. В доме постоянно мигало электричество: в гостиной, в комнате Бенджамина, но только в его присутствии. Не странно ли это? А может, она теперь додумывала то, чего не было?