Книга Утесы, страница 14 – Джули Кортни Салливан

Но ей точно не привиделись стеклянные шарики, которые необъяснимо попадались повсюду в доме. Мутные стеклянные кругляши – синие, красные и зеленые, игрушка из прошлого. Бенджамину и детям его поколения такие уже не дарили. Один она нашла на белом кафеле в ванной, когда вышла из душа. Другой – на ковре под обеденным столом. Четыре или пять лежали в ряд под шкафчиком для телевизора. Пол сказал, что этому может быть единственное объяснение: шарики были там еще до них. Старый дом, неровные полы; когда-то шарики закатились под мебель и иногда просто выкатывались обратно.

После одиннадцати Женевьева оставила Бенджамина спать на диване. Под голубым вязаным пледом он выглядел как ангелочек. Она пошла на кухню, налила большой стакан водки со льдом и позвонила мужу. Телефон сразу переключился на голосовую почту. Женевьева представила, как Пол сидит в городской квартире, смотрит новости или бейсбольные сводки, видит ее имя на экране и решает не брать трубку.

Она опять позвонила. В этот раз муж подошел.

Женевьева ему все рассказала, и Пол ответил:

— У ребенка разыгралась фантазия.

— Нет, – сказала она.

— А что, по-твоему? Привидение? – с усмешкой произнес он.

Иногда его мужское самодовольство бесило ее до такой степени, что хотелось убивать.

Но она же не рассказала ему о том, что сделала.

Перед глазами всплыла картина, и Женевьева зажмурилась, чтобы ее прогнать. Но все-таки увидела мускулистого юношу. Когда тот уходил, она заметила татуировку у него сзади на шее. Красную звезду. Татуировка напоминала штамп, который ставят на руку детям в контактном зоопарке вместо входного билета.

— Можешь приехать? – спросила Женевьева. – С тобой мне будет спокойнее. Знаю, звучит глупо, но мне стало как-то тревожно.

Пол напомнил, что до дома ехать полтора часа, а утром ему на работу, и посоветовал принять снотворное.

А вдруг Бенджамин начнет ее звать, вдруг закричит, а она его не услышит? Сын был очень испуган, Женевьева никогда его таким не видела.

— Пол, ему не показалось.

— Женевьева… – В голосе Пола слышалось предостережение. – Я же говорил, что тебе не понравится оставаться одной в таком большом доме. И вот, уже с ума сходишь. Тебе нужна компания. Позови подругу, хозяйку гостиницы, выпейте по бокальчику. Помнишь, ты говорила, что она милая?

Хозяйка гостиницы Эллисон казалась «милой», потому что Женевьева была ее постоянной клиенткой и каждое лето бронировала на неделю самый дорогой номер. Женевьева поняла это, заглянув в гостиницу и сказав Эллисон, что они с Бенджамином планируют пробыть здесь все лето. Она показала ей фотографии отремонтированного дома на телефоне.

— Я знаю этот дом, – отозвалась Эллисон, но распространяться не стала.

Она подметала крыльцо, усыпанное крошками после завтрака; белые плетеные столы были уже расставлены к обеду.

Эллисон резко оборвала разговор:

— Еще увидимся. У тебя же есть мой номер? Позвони, если понадобится помощь.

Женевьева как-то написала и намекнула, что неплохо бы встретиться, может, с детьми.

Прошел месяц, а Эллисон не отвечала.

Женевьева никогда не умела общаться с женщинами. Для этого нужно было уметь обмениваться тайнами, своими и чужими, – это была своего рода секретная женская валюта. Но мать Женевьевы держалась сдержанно и считала, что никому о своих проблемах рассказывать не надо. Женевьева с детства приучилась быть такой же. В Брин-Маре^[5] она часто проходила по коридору мимо стайки девчонок в пижамах; те шушукались о мальчиках, в которых влюблены, или о профессоре, у которого роман с той-то и той-то, а Женевьева думала: «Мне совершенно не о чем с ними говорить».