Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 71 – Алексей Хренов

«А тебе больно именно потому, что он сказал правду», — шепнула другая, самая злая и честная.

Маша зажмурилась, пытаясь прогнать этот спор, но образ лётчика всё равно не уходил, светился где-то внутри, и от этого ненависть к себе становилась только сильнее.

И теперь, в Ханькоу 1938-го, она шла среди китайских лачуг. Город шумел и гудел: тысячи беженцев, ряды хлипких домиков из досок и какого то тряпья, облупленные стены лавок, на улицах — босые дети, крики торговцев, запах дешёвой еды и дыма. Она шла туда, где её ждал куратор, и ненавидела себя за каждый шаг.

Маша вошла в тёмную комнату явочной квартиры и с изумлением узнала военного из Харбина. Как всегда, он сидел на циновке, самодовольный, важный, будто хозяин всего мира.

— Нуу? Нэ ожидара мэня ту удиветь? — растянул он рот в улыбке, слегка склонив голову набок. — Мы бегда видим басу! Что бы мнэ расскажэте, мадэмуазэрь?

Маша села на краешек стула и запуталась в словах.

— Ничего не получается… — выдохнула она. — Они не воспринимают меня всерьёз. Смотрят сквозь, будто я пустое место…

Японец, не спеша, задавал вопросы, ловко направляя её. Говорил по-русски с акцентом, но чётко и ясно. И Маша, сама не понимая как, вдруг выплеснула всё, что наболело. И про отдельную палату в госпитале, и про нелепую «крапиву», и про спор про «вдоль и поперёк», и про поцелуй, от которого у неё до сих пор горели щёки.

Лицо японца расплылось в широкой ухмылке, а потом и вовсе превратилось в гримасу, разрывающую рот пополам. Он заржал, хлопнул себя по колену и, захлёбываясь, повторял:

— Поперёк! Попе-рёк! — слова ломались в его картавом произношении, делаясь ещё гаже. — Ха-ха-ха! Попе-рёк!

Маша опустила голову, сжав кулаки, желая только одного — провалиться сквозь пол.

Но вдруг смех оборвался. Японец выпрямился, лицо стало жёстким, голос — холодным:

— Бот дэнги. Купите продукту на рынкэ, чтоб быро чэм опрабдаться и порадобать рёдчик. Завтра же сноба пойдзёте в госпитарю. И пэ-респите с рёдчик! Ясно⁈ А инасе твоя мать кирудык! И жених тодзе кирудык! Порный курудык!

И японец показал ей мутноватую фотографию её Пети. На ней тот стоял, затравленно глядя куда-то вбок, отчего у неё сжалось сердце.

Он протянул ей сложенную тоненькую пачку разноцветных купюр, и тишина повисла между ними, тяжёлая, как камень.

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

Дверь палаты тихо скрипнула, и Маша просунула голову внутрь, обречённо вздохнув. Первое, что ударило ей в нос, был маслянистый, едкий запах горячей лапши — острый, пряный, с тошнотворно-сладкой ноткой. Будто базарный ларёк с едой втиснули в тесную палату.

Этот самый наглый лётчик сидел на койке, зажав между пальцами тонкие бамбуковые палочки, и орудовал ими с неожиданной ловкостью. Лапша наматывалась на палочки длинными клубками, тянулась, блестя от масла, и исчезала в его довольном рте с громким чавканьем.

Он поднял глаза, заметил Машу, широко улыбнулся и пробормотал с полным ртом:

— О! Княжна императорской крови пожаловала! — радостно объявил он. — А я уж думал, всё, любовь прошла, завяли помидоры! Китайцы меня на иглы подсадили и теперь девушки навек меня не любят! Хочешь, кстати, угощу… шикарный доширак!

У Маши внутри всё ухнуло вниз. Какие помидоры! Какой нелепый оборот! Но он сказал это так легко, будто и впрямь не о ней, а просто ради шутки. А у неё в груди снова заныло.