Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 35 – Алексей Хренов

— Ну и если днём летать, — заключил Лёха, — то только с истребительным прикрытием. Без вариантов. Иначе или потери безумные будут, или провал.

Жигарев крякнул, посмотрел на остальных. Рытов утвердительно кивал.

— Надо будет доложить. Алексей, ты это всё сформулируй и запиши. Я со своей стороны поддержу. Посмотрим, что из этого в дело пойдёт.

Лёха кивнул. Он уже знал, что пойдёт. Позже. В другой войне. Но лучше бы — раньше.

Товарищи начальники ещё посидели немного, обсуждая варианты. Лёха же пока остался без самолета, его СБ встал на замену двигателя, сам попаданец, пользуясь возможностью, свалил спать.

А потом наступило 29 апреля.

Апрель 1938 года. Госпиталь в городе Ханькоу.

Лёха, с замотанной бинтами физиономией, старательно ковылял по лестнице госпиталя Ханькоу в столовую. Бой ему дался непросто, что уж говорить. Навстречу ему попался прихрамывающий капитан Благовещенский, командир всей местной истребительной авиации. Голова обвязана, губы распухли, под глазом шикарнейший бланш наливался иссиня-черным цветом, на ногах тапки — ни шагу назад!

— Вот и встретились два одиночества! Пламенный морской привет побитым сухопутным воинам! Кто вам такой бланш шикарнейший поставил, Алексей Сергеевич? Японцы? — поинтересовался страдающий морской лётчик.

— Привет водоплавающим! Если бы японцы! Китайцы постарались! Пустяки. Пойдём ужинать. — махнул Благовещенский рукой.

— Ого! Голова повязана, кровь на рукаве… Китайский муж пришел домой слишком рано и отполировал табло своими узорчатыми рогами⁈ — высказал предположение наш герой, щеголяя знатными китайскими шароварами с ярко-красными розами.

— Никакого у тебя почтения к субординации, Хренов. Правильно Рычагов говорит, до пенсии тебе дожить не светит! — Благовещенский криво засмеялся, преодолевая боль в щеке.

После боя Благовещенский садился на другой стороне города, и Лёха не знал, что с ним случилось, как и про вечерний вылет. За ужином, выпив по рюмке коньяка за победу нашей революции в отдельно взятом Китае, начались рассказы о злоключениях.

— Так откуда у вас такие симпатичные новогодние огоньки на всю щеку мигают? — ехидно поинтересовался наш попаданец.

— Ох Хренов! Прибьют тебя как нибудь. Да после ночного вылета, подхожу к аэродрому — никаких огней и в помине нет. Кое-как увидел посадочную полосу и успокоился. Ну, думаю, всё в порядке, ночью мне не привыкать садиться. Выровнял машину по сантиметрам буквально, чувствую — колёса чиркнули о грунт, и мой «ишачок» побежал. Я выдохнул облегченно. А где-то уже на второй половине пробега — ка-а-ак бац! Меня мордой о приборку и приложило! Самолёт скапотировал, и повис я на ремнях вниз головой, кверху задницей. Дергаюсь, как уж на сковороде, но тут и китайцы подоспели, перевернули самолёт, вытащили меня из кабины.

— Оказывается! Ремонт на аэродроме!… — с сарказмом продолжил рассказ Благовещенский, — Меняли трубы канали… он отпил ещё глоточек элексира из рюмки… канализационные трубы прямо на полосе оставили! Я с полного хода в них и въехал! Ты то как получил увечья?

— Да мне то, Алексей Сергеевич, как раз китайцы рогами-то и отполировали физиономию! — ввел красного командира в шок своей непосредственной откровенностью Лёха.

Апрель 1938 года. Аэродром в пригороде Ханькоу.