Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 46 – Алексей Хренов

Лёха пожал плечами:

— Говорит, тебе не светит. Тебя бабушка мало в детстве хворостиной лупила по ж***пе!

Середина мая 1938 года. Набережная в центре города Ханькоу.

С отъездом Маши жить одному в пустой комнате Лёхе стало скучно. Тишина звенела так, что казалось — даже комары жужжат вполголоса, будто из уважения к его тоске. По утрам он долго сидел на кровати, глядя на чужой чемоданчик в углу, и вспоминал, как она собиралась, как запах её духов ещё держался в воздухе.

Через пару дней такого мазохизма наш товарищ плюнул, собрал пожитки и перебрался в красивое здание на набережной — белое, с колоннами, с широкими балконами, откуда видно Янцзы. Дом охраняли полицейские в чёрных френчах, с белыми ремнями и чрезвычайно важными лицами.

Когда-то тут был клуб Japan — заведение сомнительной нравственности, где иностранцы пили виски и танцевали, пока им не напомнили, что за окном идёт война. Теперь же в этих стенах квартировали советские лётчики — шумные, усталые и живые. Название старое, кстати, прижилось. Иронично, конечно, но все продолжали говорить: пойдём в Жапань.

Лёха расположился в маленькой угловой комнате под крышей, с видом на реку. По вечерам он выходил на балкон, смотрел, как солнце тонет в мутных водах Янцзы, и говорил:

— Хорошо-то как, Маша!

А курившие ниже лётчики эхом повторяли:

— Твою мать, твою мать… — и ржали, как лошади.

В этот день, идя с Сашей Хватовым и новым стрелком-радистом по набережной Ханькоу, Лёха был в редком приподнятом настроении. День выдался мирный, самолёты целы, начальство сыто, и потому в душе зачесалось то особое чувство, которое в обиходе называют «побаловать экипаж».

— Вот бы чего-нибудь полезного, — сказал Лёха, — но не из спирта. И не из табака.

— Ага, — согласился Хватов, — карандашей. Цветных. А то чертить совсем нечем, да и чтобы жизнь веселее рисовалась.

В тридцатых годах в нищем Китае карандаш — это почти как револьвер: редкий, дорогой и всегда кому-то нужный. И вот наша троица зашла в лавку какого-то китайского купца. Лавка была из тех, где пахнет краской, чаем и деньгами. На полках — веера, чернила, маленькие фарфоровые чернильницы, а за стойкой сам хозяин — гладкий, улыбчивый, как кот, который знает цену и своему товару, и вашим слабостям.

— Имеются ли карандаши, — спросил Лёха, вытаскивая все свои познания в языке, — такие, два или три цвета в одном?

Хозяин поклонился и сказал, что имеет. Новое поступление из Сянгана, фабрика Fing Sung Pencil Co., очень хорошее качество.

— Ай, ка-ра-шо, ай, ка-ра-шо! — повторял уже дрессированный советскими воинами и подкованный в русском хозяин лавки.

Только вот выяснилась беда — цены ещё не знает, но к вечеру, если господа пожелают, он доставит прямо на аэродром.

— А чтоб не перепутать, — добавил он, — прошу написать на коробочках фамилии заказчиков.

Лёха, не моргнув, продиктовал на китайском:

— Товарищи Брежнев, Горбачёв и Хрущёв.

Хватов заржал в голос, радист захрюкал, а купец серьёзно записал, поклонился и пообещал точность исполнения.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к Янцзы, на аэродроме поднялся шум. Китайская полиция на въезде поймала шпиона, который пытался протащить на территорию два ящика с динамитом, привязанные к ослику. При задержании он вопил, что это ящики с карандашами и заказали их три советских пилота — товарищи Буй, Гуй и Х…й.