Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 84 – Алексей Хренов

Он уже мысленно смирился с двумя неделями стоянки в жарком, беспокойном Шанхае, когда сигнальщик на мостике подал голос:

— Одиночный самолёт! По курсу, на пределе видимости!

Ока поднял голову. На таком расстоянии ещё ничего нельзя было сказать, но он чувствовал, как неприятно кольнуло под ложечкой. Своих самолётов таким курсом ждать не приходилось, а противовоздушная оборона у его крейсера была смехотворной — несколько устаревших орудий, которые годились разве что для парадов.

Он коротко, почти сухо сказал:

— Передать на эсминец «Сараюки»: сблизиться немедленно.

Если это китайцы — неприятно.

А вот если это русские — смертельно опасно.

Ока наклонился к переговорной трубке и сказал ровно, без эмоций:

— Машинам. Перейти на нефтяное топливо.

Официально — для быстрого набора хода перед возможным налётом. Неофициально — ему до чёртиков надоело дышать угольной гарью, которая каждый день въедалась в форму и кожу. Внизу ответили коротким гулом подтверждения, старый корпус едва заметно дрогнул, переходя на более живой режим работы. Ока тихо проворчал:

— Хоть немного нормального воздуха, — и повернулся обратно к первому помощнику, словно ничего не произошло.

Ока покосился на матроса из штурманской вахты, тот тоже тихонько поморщился. Всё было ясно без слов.

— Докладывать о наборе оборотов, — сухо добавил Ока, вновь натягивая на лицо привычную маску холодной служебной отстранённости.

Начало июня 1938 года. Небо над устьем Янцзы в районе Шанхая.

Лёха снова взглянул вниз — и едва не усмехнулся. Крейсер был какой-то… ну, старый, что ли. Не как современные вытянутые чёрно-серые «коробки», а как будто вылезший со страниц какой-нибудь хроники про Русско-японскую войну.

Сверху он выглядел огромным чёрным утюгом — пузатым, широким, архаичным. На носу и корме торчали две массивные башни, похожие на круглые металлические банки с длинными чернеющими стволами. Из середины корпуса поднимались три тонких, неправдоподобно высоких трубы, напоминавшие стоящие вертикально папиросы.

Лёха даже засомневался, стоит ли эта цель его, притащенной с таким трудом, торпеды.

Зато крейсер шёл ближе всех и почти идеально ложился в линию их захода.

«Разворотим ему борт, пробка на фарватере обеспечена!» — мелькнуло у Лёхи.

Хватов, будто уловив его настроение, сразу подал голос:

— Курс на крупную цель! — прохрипело в шлемофоне, и штурман склонился к своей импровизированной «линейке», примотанной к переднему стеклу вместо настоящего торпедного прицела.

— Не отвлекайся! Курс держи! — бросил Лёха в гарнитуру.

«Не успеет — буду бросать на глаз, — подумал он, откидывая скобу с ручки аварийного сброса. — На такой дистанции хоть куда-нибудь да прилетит».

— Хо-ро-шо… — почти напевом протянул Хватов.

— Пять влево… так… хорошо… Внимание! — добавил он. Сейчас нельзя было ни дёрнуться, ни изменить скорость — чуть быстрее расчётной, и торпеда просто не успеет взвестись.

На крейсере и особенно на шедшем рядом эсминце один за другим вспыхнули огненные точки. Через мгновение вверх потянулись трассеры, казалось, прямо им в лоб.

— Сброс! — крикнул Хватов.

— Твою ж… напугал! — выдохнул Лёха, ещё не видя, как именно легла торпеда.

Торпеда сорвалась с крюков, блеснула в потоке воздуха и с глухим плеском ушла в воду. Через несколько секунду за ней потянулся пузырьковый след, ровный, уверенный.