Книга Белоснежка для босса, страница 149 – Алёна Амурская

Я послушно устраиваюсь на матрасе, звякнув цепочкой, и выдавливаю слабую ироничную усмешку — мое единственное оружие на данный момент.

— Розовый мех? Серьезно, Герман? — тяну с напускным разочарованием. — Знаешь, вы с Андреем и правда полные противоположности. Он вечно ходит с таким суровым видом, будто внешняя красота и эстетика его вообще не волнуют... а ты у нас эстет до мозга костей. Но розовый пушок..? Ты прямо разрушаешь мой образ идеального злодея.

Он откидывается обратно на подушки и поворачивает ко мне голову. Кажется, моя невинная шпилька про отсутствие у Андрея тяги к красоте задела в нем какую-то струну.

— Кстати... а знаешь, почему Батянин почти всю жизнь прожил как гребаный монах? — негромко, с нескрываемым удовольствием тянет Герман. — Женщин у него было... раз-два и обчелся. А всё из-за его уродливой морды. Это ведь я подарил ему этот шикарный шрам на восемнадцатилетие. Исключительно из добрых братских побуждений. Хотел показать нашему золотому мальчику правду жизни: что без своей смазливой рожи он нахрен никому не сдался. И я оказался прав. Он познал эту истину только тогда, когда стал никому не нужным уродом.

Внутри меня всё переворачивается от глухой ярости за Батянина, но я заставляю себя лишь отстраненно хмыкнуть.

— Какая трогательная братская забота, — роняю иронически. — Только ты немного просчитался с женской психологией, Герман. Смазливые мальчики с обложек быстро приедаются, а вот шрамы придают мужчинам суровой брутальности. Так что ты, сам того не ведая, сделал ему отличный имидж. Но план был коварный, признаю.

Остро сощурившись, Герман подается ближе, и его голос падает до хриплого самоуверенного шепота:

— Завтра я покажу тебе, Лиза, что значит быть с настоящим мужчиной. Я докажу, что как любовник я в тысячу раз круче, чем этот закомплексованный, неопытный кусок льда.

Я просыпаюсь от тупой ноющей боли. Плечевые суставы горят огнем от неестественного положения, в котором я заснула, а кисти рук налились свинцовой тяжестью и мелко покалывают от недостатка кровообращения.

С трудом разлепляю пересохшие веки и пытаюсь пошевелиться. Раздается тихий металлический лязг, и мой взгляд фокусируется на запястьях, пристегнутых к толстому холодному пруту кроватной спинки. Ярко-розовый искусственный мех дурацких наручников раздражающе щекочет кожу.

Осторожно скашиваю глаза в сторону. Соседняя половина матраса пуста, но постель еще хранит тепло чужого тела.

Внезапно тишину разрезает резкое, настойчивое жужжание мобильного телефона бьет по натянутым нервам, и из прилегающей к спальне ванной комнаты торопливо выходит Мрачко. Он уже на ногах, одет в те же темные брюки, но без джемпера, в одной черной футболке, обтягивающей крепкий торс. Лицо помятое, но глаза абсолютно цепкие и трезвые. Он хмурится, на ходу подхватывая разрывающийся телефон с прикроватной тумбочки, и, не глядя на меня, быстрым шагом направляется в гостиную.

Дверь за ним закрывается, но не до конца. Язычок замка не защелкивается, оставляя узкую щель, сквозь которую в темную спальню падает полоса желтоватого света. Мрачко уверен, что я еще сплю, измотанная стрессом, поэтому даже не пытается понижать голос.

Я задерживаю дыхание и превращаюсь в один сплошной, натянутый до предела слуховой нерв. Каждое слово, доносящееся из-за неплотно прикрытой створки, сейчас может стоить мне жизни.