Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 147 – Татьяна Никольская

Широкий подъезд для коляски или велосипеда. Безопасный участок, где можно не следить за Денисом каждую секунду. Солнечная гостиная, где Катя могла бы работать, глядя в окно. Место для её будущего сада, о котором она однажды обмолвилась. И, главное — ощущение. Не «роскоши», а «дома». То самое, неуловимое, чего не купишь, но можно почувствовать.

Мы смотрим по два-три объекта в неделю. Она назначает время, я присылаю варианты на согласование. Всё чётко, деловито. Но под этой деловитостью бьётся живой, нервный пульс.

Первый дом был чудовищным: мрамор, золото, камин в виде дракона. Мы вышли, переглянулись и одновременно фыркнули. Её смех был коротким, сдержанным, но нашим — общим над абсурдом. Это стало первым кирпичиком.

Второй был слишком тесным, третий — смотрел на трассу. Мы спорили о кухнях. Она — за простор и свет, я, помня бесконечные чаепития в детстве в огромной турецкой кухне, — за место, где можно собираться. Мы искали компромисс. Учились слышать не просто слова, а стоящие за ними картины будущего.

Однажды наткнулись на жуткий «евроремонт» девяностых: зелёный бархат на стенах, люстры-канделябры. Мы стояли посреди гостиной, и её плечи тряслись от беззвучного смеха. Я не выдержал, рассмеялся сам, громко, до слёз. Она прислонилась к косяку, закрыв лицо рукой, и её смех, наконец, прорвался — звонкий, заразительный, настоящий. В тот момент я забыл, что мы ищем дом. Я просто видел её счастливой. И этого было достаточно.

Но был один дом. Не идеальный. Немного старомодный, кирпичный, в глубине старого посёлка под соснами. У него был покатый задний двор, спускающийся к ручью, и огромная, пустая комната на втором этаже, залитая послеполуденным солнцем. Стены были голые, полы — пыльные доски, пахло старым деревом и тишиной.

Мы вошли туда, и привычный деловой настрой куда-то испарился. Мы молча ходили по комнатам. Я видел, как её взгляд скользит по стенам, останавливается на подоконниках, заглядывает в ниши. Она не говорила «здесь можно поставить стол» или «этот шкаф нужно снести». Она просто смотрела. И дышала как-то по-другому.

Мы поднялись на второй этаж. Она подошла к окну, смотря на запущенный, но полный возможностей сад. Её силуэт был чётким на фоне света, волосы, выбившиеся из хвоста, светились золотом.

И я не смог удержаться. Не было мысли, расчёта, страха. Было только непреодолимое, физическое желание замкнуть круг. Соединить эту картину — её у окна в лучах солнца в нашем, возможном доме — с реальностью моего тела.

Я подошёл сзади. Медленно, давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Она замерла.

Я обнял её. Нежно, но твёрдо. Руки сомкнулись на её талии, под грудью. Я прижался щекой к её виску, вдохнул запах её шампуня и кожи — чистый, знакомый запах маракуйи, сводящий с ума. Мы смотрели в одно окно на один сад.

— Здесь, — прошептал я прямо ей в волосы. Слово вырвалось само, низкое, полное абсолютной, неопровержимой уверенности.

Я чувствовал, как её тело на мгновение напряглось, а потом… растаяло. Она откинула голову чуть назад, доверяя её тяжесть моему плечу. Её руки легли поверх моих, не отрывая, а утверждая.

И она кивнула. Один раз. Коротко. Но это был не жест согласия с агентом. Это был ответ. Моему объятию. Моему «здесь». Всему.

В тот вечер, когда я отвозил её домой, в машине висело новое, сладкое и тревожное молчание. Я гадал, что она чувствует. Боится ли. Ненавидит ли меня снова за эту дерзость.