Книга Тамбовский волк, страница 101 – Виктория Рогозина

Артём краем глаза посматривал на неё, но в её лице, в походке, в дыхании не было ничего — ни раздражения, ни страха, ни даже злости. Только пустота. И эта тишина, ставшая для него вдруг угрожающей.

— Ну чего ты молчишь-то? — нарушил он неловкое молчание, усмешка исчезла. — Мы же на одной волне с тобой. Ты не такая, как остальные.

— Ты прав, — медленно проговорила Полина, наконец повернув к нему голову. — Я не такая. И ты никогда не поймёшь, насколько.

И снова пошла вперёд. Артём чуть замедлил шаг, не зная, что сказать. Впереди серебрилась гладь озера, ветер поднимал рябь, и в этой тишине даже он почувствовал — что-то пошло не по его плану.

Перед озером они остановились. Ветер хлестал в лицо, резал по щекам, будто острыми лезвиями. Над мутной гладью простиралось тяжелое небо, в котором клубились серые облака, а прибрежные деревья стояли оголённые, жалкие — измождённые, точно и они страдали вместе с ней.

Артём сунул руки в карманы куртки, сжал плечи, но на лице его по-прежнему играла лукавая, почти беззаботная улыбка, как будто вся эта сцена была частью какого-то спектакля.

— Зачем тебе всё это? — спокойно, почти без интереса, спросила Полина, не глядя на него, будто обращалась к ветру или к воде.

Артём пожал плечами.

— Я… ведом любовью, — сказал он, как будто это объясняло всё.

Полина перевела на него взгляд, медленный, спокойный, тяжелый. Глаза её были темнее обычного, в них не было жизни — только утомление и холодное понимание.

— Это не любовь. Это нездоровая одержимость, — произнесла она тихо, но в голосе прозвучал чёткий диагноз.

Артём фыркнул, даже засмеялся — коротко, резко, с ноткой безумия.

— Пусть. Я готов быть этим, как ты сказала... абьюзером, — он усмехнулся, словно произнёс что-то неприличное. — Если ради тебя. Если это хоть как-то приблизит меня к тебе.

Полина не ответила. Ни жестом, ни взглядом. Ветер взъерошил её волосы, но она даже не убрала прядь со щеки. Молча смотрела на поверхность озера, мутную, серую, как утро после бессонной ночи. Артём нахмурился, но не сдавался. Ему нужна была реакция. Любая. Злость, крик, презрение, страх — но не это безразличие, не эта пустота.

— Удивительно, — сказал он, делая шаг ближе, — как легко Макар выкинул тебя из своей жизни. Просто раз — и всё. Как будто ты и не существовала.

Он надеялся, что это заденет. Ожидал, что она вспыхнет, ответит. Но Полина не шелохнулась. Только ресницы дрогнули, и всё. Он злился. Он не понимал. Он привык, что люди ломаются, плачут, сопротивляются, кричат. А она — стояла, как статуя у берега, в кожаной куртке, промокшей на плечах, с лицом, в котором больше не отражалось ничего, кроме тоскливого ветра и опавших листьев у ног. И в этой тишине даже ему стало жутко.

Артём резко развернул Полину к себе, вцепился в её плечи, сжал пальцы до боли и в упор посмотрел ей в лицо, будто надеясь найти там хотя бы тень ответа, хотя бы проблеск сочувствия.

— Почему ты не можешь меня полюбить?! — спросил он, голос его сорвался, в нём прозвучала не просьба — требование, отчаянное, болезненное, грозовое.

Глаза Полины… голубые, красивые, прозрачные, как весенний лёд — сейчас были пусты. Холодны. Безжизненны, как вымершее небо. Она чуть склонила голову, усмехнулась — не зло, не насмешливо. Просто с оттенком усталости и какого-то абсурдного, еле уловимого сожаления.