Книга Бывшие. Расскажи мне о сыне, страница 20 – Галина Колоскова

Молчание. Давящее, густое. Она не смотрит на меня. Она смотрит куда-то в сторону, в окно, в светлый день, который теперь навсегда разделён на до и после. До этого разговора и после.

И вдруг она взрывается. Её прорывает. Всё напряжение, вся ложь, все годы притворства вырываются наружу в отчаянном, срывающемся крике:

— Да!!! Да, это я! Всё я! Я сделала эти фотографии! Я нашла этого дурака-брата и наняла частного детектива, чтобы он следил за ней! Я отдала тебе эти снимки! И да, я сказала ей, что ты будешь рад её уходу! Что ты уже со мой! Что ребёнок тебе не нужен! Я всё это сделала!

Она вскакивает с кресла, её лицо искажено гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и давняя, невыносимая боль.

— Ты спрашиваешь, почему? Потому что я люблю тебя! Я любила все годы нашего знакомства! Ещё со школы! А ты не видел меня! Ты видел только её! Серую, нищую мышь, не умеющую связать двух слов! Она недостойна тебя! Я всегда знала это! И освободила тебя от неё! Дала шанс стать тем, кем ты стал! Сильным! Успешным! Без неё! Это всё благодаря мне!

Она почти не дышит, грудь с силой вздымается, тушь расплылась под глазами, делая её похожей на растрёпанную, несчастную птицу, попавшую в силки.

Я смотрю на неё и чувствую, как ярость во мне остывает, превращаясь во что-то другое. В омерзение. В леденящую, абсолютную пустоту. Передо мной не человек, а чудовище. Порождение тьмы и эгоизма.

— Ты… освободила меня? — произношу это так тихо, что она замирает, прислушиваясь. — Ты подарила мне восемь лет ада! Восемь лет, когда я думал, что меня предали! Что моего ребёнка… нет в живых по моей вине. Ты украла у меня сына. Украла любовь всей моей жизни. Ты сломала Алёну. Обрекла мать моего ребёнка на нищету и одиночество. И ты называешь это любовью?

Я подхожу к ней вплотную. Она отшатывается, видя выражение моего лица.

— Твоя любовь — яд, Вероника. Это болезнь самовлюблённой эгоистки. Самое мерзкое и отвратительное, что только может быть на свете. Я презираю тебя. Мне противно от одной мысли, что все эти годы ты была рядом. Улыбалась мне, притворялась другом.

Она плачет. Тихо, беззвучно, слёзы катятся по её щекам, смывая макияж, обнажая настоящее, искажённое болью лицо.

— Олег, прости… Я не думала… Я просто… я так тебя любила…

— Молчи! — останавливаю её. Во мне нет ни капли жалости. Там только пепел. — Ни одного слова больше. С сегодняшнего дня ты уволена. Ты больше не работаешь в моей компании. Ты не подходишь к моему сыну. Ты не подходишь к Алёне. Если я хоть раз увижу тебя рядом с ними, если ты попытаешься им навредить, я уничтожу тебя, твою карьеру, твою репутацию. Вытравлю тебя из этого города, как вытравливают заразу. Я не шучу. Убирайся.

Она стоит ещё несколько секунд, потом, всхлипывая, хватает сумку и бежит к выходу. Дверь за ней захлопывается.

Я остаюсь один. Тишина в кабинете снова обволакивает меня, но теперь она другая. Она звенящая. Я подхожу к окну, упираюсь лбом в холодное стекло. Во мне бушует ураган. Отвращение к Веронике. Ненависть к самому себе за то, что был так слеп. Боль за Алёну. За те годы, что она провела в одиночестве. И страх. Дикий, всепоглощающий страх, что я опоздал. Что уже ничего нельзя исправить. Что её сердце разбито окончательно, и ничто не сможет склеить осколки, в которые я его превратил своей трусостью, а Вероника — ложью.