Книга Ты опоздал, любимый, страница 32 – Юлий Люцифер

Я опустила глаза.

Эта фраза попала слишком точно.

Потому что именно так, наверное, и происходило у нас с Данилом. Да, там были чувства, желание, настоящая тяга, моменты, когда я была уверена: вот она, большая любовь, которой пишут книги. Но рядом с ним почти всегда было тесно. Не в бытовом смысле. Внутри. Как будто его эмоции, его планы, его страхи, его импульсы всегда были чуть важнее пространства, в котором я должна была оставаться собой.

И что хуже всего — я считала это признаком глубины.

— Мама ведь не совсем ошибалась, да? — спросила я тихо.

Артём посмотрел на меня очень внимательно.

— В чем именно?

— В том, что от большой любви остаются шрамы.

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Да. Остаются.

Я горько улыбнулась.

— Спасибо, что не врешь.

— Но есть разница, — продолжил он. — Одно дело — шрамы как часть жизни. Другое — жизнь как сплошной шрам. Твоя мать, кажется, решила, что безопаснее вообще не подпускать к тебе ничего, что может ранить. Только это так не работает. Живые люди все равно оставляют следы. Вопрос в том, есть ли рядом с этим следом еще что-то кроме боли.

Я встала и подошла к окну.

Во дворе было темно. Под фонарем блестела лужа, кто-то курил у подъезда, подростки смеялись у лавочки, и на секунду мне показалось, что мир бесстыдно нормален. Что у всех этих людей там, внизу, есть свои боли, измены, матери, бывшие, поломанные любви — но они все равно ходят за сигаретами, смеются, звонят кому-то, живут.

А я будто застряла в промежутке между прошлым и будущим и никак не могу понять, где моя собственная дверь.

— Я все время думаю об одном и том же, — сказала я, не оборачиваясь.

— О чем?

— О том дне. О том, когда он не выбрал меня.

Слова прозвучали глухо.

Артём молчал, давая мне дойти самой.

— Я три года жила с одной версией этой истории. Что он просто ушел. Струсил, разлюбил, выбрал себя. Теперь я знаю, что все было сложнее. Но итог ведь тот же, да? В тот день, когда между мной и чужими словами нужно было выбрать меня — он выбрал не меня.

— Да, — тихо сказал Артём.

Я обхватила себя руками.

— И, наверное, именно это я не могу переварить до конца. Не ложь матери. Не Прагу. Не даже то, что он не вернулся потом. А именно это. Что любовь, которую я считала большой, оказалась недостаточной, чтобы человек просто пришел ко мне и спросил: «Это правда?»

За спиной послышался звук стула — Артём встал, но не подошел вплотную. Остановился на расстоянии. Опять это его странное уважение к чужому воздуху.

— Знаешь, что самое жестокое в таких историях? — спросил он.

— Что?

— Что люди потом годами пытаются понять, недостаточно ли их любили. Хотя правильный вопрос другой: почему тот, кто любил, оказался не способен быть взрослым рядом с этой любовью.

Я медленно повернулась.

Он стоял, опираясь ладонью о спинку стула, и в его лице не было ни ревности, ни скрытого торжества, ни даже привычной спокойной мягкости. Только усталое человеческое участие.

— Это разные вещи, Лера, — продолжил он. — Быть любимой и быть выбранной. Иногда люди правда любят. Но когда приходит страх, ответственность, сомнение, чье-то влияние — выбирают не тебя. И это не делает твою любовь фальшивой. Это делает их — слабыми.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно расползается какая-то новая ясность. Боль от этого не исчезала. Но она переставала быть приговором мне.