Книга Ты опоздал, любимый, страница 60 – Юлий Люцифер

Я подвинулась ближе.

Совсем немного. Но этого хватило.

Он поднял руку и только тогда коснулся моего лица — медленно, как будто дает мне еще одну секунду передумать. Большой палец легко провел по скуле, по линии челюсти, задержался у подбородка.

И это прикосновение оказалось страшнее любого поцелуя.

Потому что в нем не было ни спешки, ни жадности, ни присвоения.

Только желание.

Сдержанное. Взрослое. Настоящее.

Я сама сократила последние сантиметры.

Поцелуй был тихим.

Не обжигающим, не голодным, не тем, от которого сразу забываешь, как тебя зовут. И именно поэтому от него у меня дрожали пальцы.

Он целовал меня так, будто я не рана, которую надо залечить, не приз, который нужно выиграть, и не подтверждение его правоты.

Как женщину.

Просто женщину, которую он хочет.

И, наверное, это было первое по-настоящему взрослое желание в моей жизни.

Когда мы отстранились, я еще несколько секунд не открывала глаза.

Потому что внутри произошло что-то очень важное и очень тихое.

Мне не было страшно.

Совсем.

— Ну? — спросил он хрипло, и в этом голосе впервые за долгое время не было только спокойствия.

Там была мужская темнота. Глубина. И то, как сильно он себя держал.

Я открыла глаза.

— Теперь я понимаю, почему ты так бесил меня своей разумностью, — прошептала я.

Он усмехнулся.

— Почему?

— Потому что это, оказывается, не отменяет всего остального.

На этот раз он поцеловал меня сам.

Глубже. Медленнее. Но все так же без спешки. Будто не пытался взять больше, чем я готова отдать.

И именно в этом — в его выдержке, в его желании, в этой странной смеси силы и осторожности — было что-то, от чего внутри меня впервые за долгое время не поднялась паника, а развернулось доверие.

Не ко всему будущему сразу.

К моменту.

К себе в нем.

К мужчине рядом.

Когда мы наконец отстранились, я уткнулась лбом ему в плечо и вдруг тихо сказала:

— Мне не больно.

Его ладонь легла мне на затылок.

— Я знаю.

Но я покачала головой.

— Нет. Ты не понял. Мне не больно — и при этом это настоящее.

Он ничего не ответил.

Только прижал меня чуть ближе.

И, наверное, именно в эту секунду я впервые по-настоящему испугалась не прошлого.

А того, что рядом с ним у меня может получиться совсем другая любовь. Та, в которой не нужно умирать, чтобы чувствовать, что ты живая.

Утро после поцелуя оказалось опаснее самого поцелуя.

Ночью все было проще. Не легче — именно проще. Тело всегда честнее головы: если тебе спокойно в чужих руках, если сердце не сбивается в панику, если после поцелуя не хочется тут же строить защиту, значит, в этом есть правда. Хотя бы на уровне кожи.

Но утро — территория разума.

Я проснулась раньше Артёма.

Он уснул на диване, уже под утро, когда мы перестали делать вид, что еще будем пить чай, и просто сидели рядом в той самой тихой близости, которая приходит не после страсти, а после честности. Я не помнила, в какой момент положила голову ему на плечо. Не помнила, когда его ладонь оказалась у меня на спине. Помнила только странное, почти детское чувство: мне не надо быть настороже.

И вот именно это утром напугало сильнее всего.

Я лежала в спальне, глядя в потолок, и понимала: дело даже не в Артёме как в мужчине. Дело в том, что рядом с ним у меня начали возникать настоящие чувства, не похожие на прежние схемы. А значит, мне придется признать, что я способна любить иначе.