Книга Порченая, страница 30 – Тала Тоцка

— Что будем делать? — тихо спрашивает донну.

Та отвечает не сразу. Проходит к окну, отдергивает штору, будто ищет ответ где-то там, за садом.

— Ничего, — говорит наконец. — Я посоветуюсь с Гаэтано, мы примем решение. А вы с Катариной помалкивайте. И ты молчи, Андреа. Если кто-то узнает…

Она не договаривает. Бабка кивает, поджимая губы.

— И позаботься, чтобы прислуга не о чем не догадалась.

— Мои люди надежные, — отрезает Лаура. — Они будут молчать.

— Как знаешь. Чем меньше людей будут в курсе, тем лучше. Скажи им,

Элена разворачивается первой и уходит из дома прочь, делая знак Андреа следовать за ней. Лаура остается, опускается в кресло и закрывает лицо руками.

Вечер вдруг кажется слишком душным, и воздух становится густым, как кисель.

* * *

— Ты должна сделать аборт, — голос бабки звенит на высоких нотах, в нем ясно слышится ярость. — И чем быстрее, тем лучше.

Я молчу.

— Катарина, ты слышишь, что я говорю? — она делает шаг ближе. — Ты настолько осмелела, что решила перечить фамилье? Немедленно собирайся, завтра поедешь в клинику.

— Я не буду делать аборт, — спокойно отвечаю, накрывая руками живот.

— Как это не будешь? — Старуха фыркает. — Тебе следует поскорее избавиться от этого ребенка, так сказал дон Гаэтано. Для Джардино ты опозорена. Мы даже не знаем, кто его отец. Наверняка это был один из боевиков Фальцоне. Его уже и в живых нет, они все сгорели на той яхте, слава святому Иосифу…

Молчу. Упираюсь взглядом в пол, сцепив пальцы перед собой.

Я точно знаю, что это был один из боевиков и почти наверняка он был на той яхте. Пусть я знаю, как его зовут, но никому и никогда я не назову его имени.

— Ты нас всех уничтожишь, если родишь этого ублюдка, — продолжает бабка. — Тебя все называют порченой, тебе мало позора?

— У меня отрицательный резус, — тихо говорю. — Если я сделаю аборт, у меня может больше не быть детей.

— Лучше чтобы их вовсе не было, чем иметь такого.

— Не лучше, — возражаю упрямо, — этот ребенок — мой. И я не позволю вам решать за меня, нужен он мне или нет.

— Ты упрямая и упертая, точно как твоя мать, — шипит Лаура.

— Мама была врачом, — отвечаю твердо, — она никогда не стала бы требовать, чтобы я избавилась от своего ребенка. И вы никогда ее не любили, бабушка.

— Она для всех была обузой. Тоже вечно тянула все на себя, делала по-своему.

— Нет, — поднимаю глаза на бабку, — это вы ее ненавидели за то, что она не хотела жить по вашим правилам. А теперь хотите заставить меня по ним жить.

— Ты будешь делать то, что тебе скажет дон Гаэтано, — продолжает Лаура шипеть. — Я не позволю тебе своевольничать! Собирайся, завтра рано утром самолет. Тебя отвезут в частную клинику в Швейцарии. Там тебе сделают аборт, потом гименопластику. Как вернешься, подумаем, за кого можно будет по-тихому выдать тебя замуж...

Слушаю ее и ушам не верю. Это моя родная бабушка? Я правда ее внучка, нас с мамой ей не подбросили?

— И не подумаю. Или вы думаете, я не знаю, как важна для дона моя подпись?

Она замирает, а я продолжаю напирать.

— Я не нуждаюсь в вашем посредничестве между мной и доном Гаэтано. Все, что у вас было — это иллюзия контроля. Но больше вы за меня решать ничего не будете.

Старуха сжимает губы в тонкую линию.

— Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не передумаешь. Джардино тебя не примут!