Книга Порченая, страница 61 – Тала Тоцка

Она резко смотрит на меня, как будто впервые видит не помеху, не досадное недоразумение, а человека.

— Ничерта ты не понял, — холодно говорит после паузы. — Ты… ты вечное напоминание.

— О чем?

Она сжимает руки еще сильнее.

— О том, что тебя предавали, — выдыхает. — Предательство — это всегда больно. Ты молод и многого не знаешь.

Опускаю взгляд. В горле саднит.

— Я не просился служить напоминанием, — говорю тихо. — Я просто родился. А насчет предательства... Родители тоже могут предавать.

Сказал и сам вздрогнул от того, как это прозвучало.

Она тоже вздрагивает. Но больше ничего сказать не успевает, автомобиль мягко тормозит, и снаружи раздается стук.

— Донна, приехали.

— Ты не будешь его долго мучить, — быстро говорит она. — Никаких сцен, никаких выяснений отношений. Никакого этого вашего… — делает паузу, подбирая слово, — проявления характера.

— Обещаю, — киваю.

— Не уверена, — бросает она. — Я все еще считаю, что ты захочешь нам отомстить.

Я смотрю на нее и понимаю: я мог бы сейчас сказать ей правду. Сказать, кто она мне. Это было бы идеальной местью.

Но вместо этого наклоняю голову и произношу смиренным голосом:

— Клянусь, что не потревожу крестного, синьора Фальцоне.

Она молчит. Потом произносит тихо, почти неслышно:

— Он каждый день спрашивал о тебе, Массимо.

У меня внутри что-то обрывается. Сердце делает кульбит и срывается в галоп.

— Благодарю, донна, — хриплю в ответ.

Она останавливает меня жестом.

— Не благодари, не стоит, — обдает холодом. — Я делаю это не ради тебя.

— Я знаю, — отвечаю.

Донна плотнее надевает перчатку, как будто затягивает себя в броню.

— Если ему станет хуже… — ее глаза темнеют, — я тебя уничтожу.

Хмыкаю, качаю головой и первым выхожу из машины.

Ты каждый день уничтожаешь меня. Разве для меня это новость, мама?

Я не знал, что отец в клинике в Милане. Но так даже лучше, не придется лететь на Сицилию. Легче.

Коридор белый и стерильный до отвращения. С потолка льется такой же холодный белый свет, вокруг царит тишина — кажется, я слышу собственное дыхание и как шумит в ушах кровь.

Донна неотрывно следует за мной, входит в палату. Значит, она мне не доверяет. Не скажу, что мне ее присутствие сильно мешает, но Марко при ней может чувствовать себя более скованно.

Я мог бы попросить ее выйти, и она послушается. У нее просто нет выхода. Донна Луиза, как и я, сицилийка. Для нее последняя воля умирающего не пустой звук.

Но я этого не делаю. Не могу заставить себя ее выгнать. Может это в последний раз мы вместе, как семья...

В палате в ноздри ударяет стойкий запах лекарств. Тишину нарушает только ровный писк аппарата.

Марко лежит на кровати, и я вздрагиваю, когда вижу, во что превратился крепкий, здоровый мужчина всего лишь за несколько месяцев.

Он стал зрительно меньше. Суше. Серое лицо, блеклые губы. Кожа высохла как пергамент. Будто из него вытекли все жизненные соки, осталась лишь пустая оболочка.

— Дон Марко, — шепчу, голос подводит и срывается на хрип. — Отец...

Он поворачивает голову.

Открывает глаза, блуждая по мне бездумным взглядом. Затем взгляд начинает фокусироваться, пока наконец не приходит узнавание. А после в глазах вспыхивает радость.

— Массимо… — голос тоже совсем другой, скрипучий, старческий. — Ты приехал...