Книга Игра и грани, страница 79 – Марина Серова

— До встречи в четверг, Алексей, — сказала я вслух.

Мы обменялись крепким деловым рукопожатием, и я покинула «Факел».

Улицы постепенно пустели, наступал вечер. У меня не было ни малейшего желания задерживаться на улице или с кем-то встречаться — слишком много информации требовало осмысления в тишине. Поэтому я быстрым, решительным шагом направилась к своему подъезду, чувствуя, как за спиной остается огромное молчаливое здание, полное загадок, которые мне только предстояло разгадать.

Я зашла домой, с наслаждением стянула кроссовки и прошла по прохладному полу в ванную. Вымыла руки, а потом, закрыв глаза, брызнула на лицо ледяной водой — чтобы смыть и уличную пыль, и налипшую за день усталость. Вернувшись в комнату, я вытащила ноутбук из рюкзака и, следуя сложившейся традиции, водрузила его на широкий подоконник, откуда открывался вид на темнеющий «Факел».

Устроившись поудобнее, я решила еще раз, уже в спокойной обстановке, внимательно просмотреть все доступные записи с камер. Начать решила с самой безнадежной.

Камера с тренажерного зала «АТЛЕТ_№ 7_G82» оказалась абсолютно бесполезной, как я и предполагала. Ее угол обзора был выбран так, что в кадр не попадала ни стихийная парковка возле «Ромашки», где в тот вечер стоял автомобиль Морозова, ни тот самый участок дороги, на котором произошел роковой наезд на Воробьеву. Лишь краешком виднелся тротуар, но и на нем в ключевой момент никого не было.

Переключилась на камеру, вмонтированную в корпус дорожного фонаря. Она была чуть получше. Парковку она тоже не цепляла, но зато давала куда более детальное, хотя и пугающе безразличное представление о самой аварии.

Запись была темной. Администрация Тарасова, разумеется, еще не обзавелась суперкамерами с идеальным ночным видением. Поэтому видеоряд был зернистым, зашумленным, пляшущие артефакты то и дело искажали картинку, но общую последовательность событий разобрать можно было.

Я вглядывалась в экран, замедлив воспроизведение. Вот Ольга Воробьева — всего лишь темный, медленно движущийся силуэт — неспешно пересекает дорогу. И вот, будто призрак, материализуясь из самой густой тени, из-под нависающих над проезжей частью раскидистых веток старых кленов, резко вылетает темный внедорожник. Удар был настолько стремительным, что он не оставил ей ни малейшего шанса среагировать, даже просто обернуться на источник нарастающего шума. Она исчезла из кадра, сметенная с ног.

Затем четко, как и было описано в показаниях Панасенко, автомобиль на записи сдает назад. На камеру попадает и сама свидетельница — ее фигура появляется из-за края кадра, она подбегает к неподвижному телу Воробьевой, застывает над ним в ужасе. Проходит несколько томительных секунд. И затем, как и говорил Пожидаев, водительская дверь внедорожника приоткрывается. Никто не выходит.

Все. Все один в один, точь-в-точь как в их показаниях. Ни одной новой детали, ни одного намека на того, кто сидел за рулем. Лишь темный силуэт машины, бездушная последовательность событий и приоткрывшаяся, но так и не раскрывшая свою тайну дверь. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как нарастает раздражение. Запись не лгала, но она и не говорила ровным счетом ничего нового.

Я открыла еще одну папку — архив с камеры «БУТИК_АНАСТАСИЯ». Картина в целом повторялась, но ракурс был все же иным. Если основная дорожная камера давала относительно четкий вид на место самого наезда, то здесь зона аварии просматривалась хуже, зато в кадр попадал желанный, хоть и небольшой уголок стихийной парковки.