Онлайн книга «Спасибочки»
|
Хочу быть собакой. Шучу. Наверное. 27 сентября На доске объявлений в университете увидела листовку: «Волонтёрский отряд „Луч". Помогаем бездомным животным. Присоединяйтесь!» Стояла и смотрела на эту листовку минут пять. Фотография щенка с грустными глазами. Телефон. Адрес где-то на Таганке. Не знаю почему, но сфотографировала. Может, позвоню. Может, нет. Скорее всего нет — я же никогда ничего не делаю, просто мечтаю и боюсь. Но фотография осталась в телефоне. Смотрю на неё сейчас, пока пишу. Щенок смотрит на меня. У него глаза, как у того косоглазого котика на обложке. 2 октября Позвонила. Сама не верю, что позвонила, но — позвонила. Трубку взяла женщина с уставшим, но добрым голосом. Спросила, хочу ли я стать волонтёром. Сказала — да, наверное, не знаю, может быть. Она засмеялась — не обидно, а как-то тепло — и сказала: «Приходи во вторник в шесть. Посмотришь, понравится ли. Если нет — никто не заставляет». Никто не заставляет. Почему-то от этих слов стало легче дышать. 5 октября Завтра вторник. Не могу уснуть. Думаю о том, как это будет. Наверное, придут какие-нибудь прекрасные люди с горящими глазами, которые спасают мир каждый день, а я буду стоять в углу и не знать, куда деть руки. У меня всегда так — не знаю, куда деть руки. И куда деть себя. И куда деть всю эту неуклюжесть, которая выливается из меня, как вода из переполненной ванны. Может, не пойду. Может, просто останусь дома, посмотрю сериал, притворюсь, что этого звонка не было. Но щенок на фотографии смотрит на меня. Ладно. Пойду. Тетрадь первая. Первый день 6 октября Я не знаю, с чего начать. Нет, знаю. Начну с того, что я пришла. Опоздала на пятнадцать минут, потому что заблудилась, потому что гугл-карты повели меня какими-то дворами, где воняло помойкой и бездомный мужик пел песни Цоя хриплым голосом, и я думала — господи, куда я иду, зачем, это же безумие. Но дошла. Подвал старого дома. Лестница вниз, крутая, с обшарпанными ступеньками. Дверь с облупившейся краской и плакатом, на котором тот самый щенок с грустными глазами. Толкнула дверь. Пахло кофе. И собачьим кормом. И чем-то ещё — чем-то тёплым, чем-то живым, чему я не могу найти названия. На стенах — плакаты. «Они не могут говорить, но могут чувствовать». «Одна жизнь — один шанс». Фотографии собак и кошек, до и после — тощие, больные, с потухшими глазами, и они же через месяц — пушистые, довольные, на коленях у улыбающихся людей. Диван в углу, продавленный, покрытый чьей-то шерстью. Стол, заваленный папками. Старый компьютер с монитором толщиной в мою руку. И он. Он стоял посреди комнаты. На руках у него был щенок — крошечный, грязный, дрожащий так сильно, что мне показалось, он сейчас рассыплется. Глаза огромные, мокрые, полные такого ужаса, какой бывает только у существ, которых мир предал слишком рано, слишком жестоко, слишком несправедливо. Он говорил с ним. Тихо, спокойно, голосом, от которого хотелось плакать: «Всё хорошо, маленький, всё уже хорошо, ты в безопасности, никто тебя больше не обидит, я обещаю, слышишь, я обещаю». Щенок перестал дрожать. Прижался к его груди. Закрыл глаза. Я стояла в дверях и не могла пошевелиться. Высокий — выше меня на голову. Плечи широкие, но не показушные, просто широкие, как у человека, который много работает руками. Волосы тёмные, чуть вьющиеся, падали на лоб. Руки большие, с длинными пальцами — руки, которые могли бы сломать, но вместо этого держали дрожащего щенка так нежно, как держат что-то бесценное. |