Книга Спасибочки, страница 5 – Лебрута алей Ла

— Исчезла, — продолжила я. — Как привидение. Перестала ходить на встречи волонтёров. Удалила все социальные аккаунты. Изменила номер телефона. Создала Cherri Sweet, чтобы никогда больше не быть просто Майей, которая может обидеть, разочаровать, предать.

Даша открыла браузер и набрала «благотворительный отряд Луч Москва» дрожащей рукой.

На экране появилась страница. На главной фотографии был Максим. Старший куратор. Та же улыбка, но более грустная, как улыбка человека, который привык к разочарованиям. Те же глаза, но усталые. Как у человека, ждущего три года в полной тишине, держась за фотографию мёртвой девушки.

— Может быть, знак? — спросила Даша, голос звучал как молитва.

— Знак чего?

— Того, что нужно вернуться. Что нужно признаться.

Но что-то было совсем не так. Фотография с буквой «И». Цены за спец-задания, выросшие вдвое. Курьер, доставивший не то, что заказала. Посылка, которая выглядела как послание от мёртвого. Письмо, которое пахло не парфюмом, а страхом.

Кто-то знал. Кто-то помнил каждый день эти три года. Кто-то решил мне напомнить о том, что Майя когда-то была реальной, живой, настоящей. Кто-то пришёл с войной.

Это был не просто знак.

Это была месть.

Москва просыпалась так, как просыпаются после кошмаров — медленно, недоверчиво, с ощущением, что что-то не так, что мир сдвинулся с оси за ночь и теперь никогда не встанет на место, потому что ось сломана, потому что мир — это ложь, потому что всё, во что ты верила, оказалось декорацией из папье-маше, и достаточно одного дождя, чтобы она размокла и развалилась на куски.

Серый декабрьский свет пробивался сквозь бирюзовые шторы.

Комната превращалась в аквариум — я была рыбой, забывшей, как дышать, рыбой, которая смотрит на мир сквозь мутное стекло и не понимает, почему не может выплыть, почему стены такие близкие, почему воздух такой густой, почему всё вокруг — вода, вода, вода, и она заполняет лёгкие, и ты тонешь, хотя снаружи всё выглядит красиво, хотя люстра с кристаллами ловит свет и разбрасывает по стенам радужные блики, как конфетти, как праздник, как насмешка.

Я не спала всю ночь.

Фотография лежала на тумбочке — рядом с телефоном, который показывал сто сорок семь непрочитанных сообщений, рядом с пустым стаканом, рядом с таблетками от головной боли, которые я так и не выпила, потому что боль была не в голове, боль была везде, в каждой клетке, в каждой мысли, боль была мной, я была болью, мы слились в одно существо, которое лежало на кровати с жемчужным подголовником и смотрело в потолок глазами мёртвой рыбы.

Глаза Максима смотрели с выцветшей бумаги.

Карие глаза с золотыми искрами — я могла бы нарисовать их с закрытыми глазами, если бы умела рисовать, могла бы описать каждый оттенок, каждую тень, каждую морщинку в уголках, которая появлялась, когда он улыбался. В этих глазах я видела всё, что убила три года назад: надежду, которая верила в меня больше, чем я сама когда-либо верила; нежность, которую я не заслуживала и которую всё равно получала — просто так, без условий, без «если ты будешь хорошей девочкой»; любовь — да, я могу произнести это слово теперь, когда уже слишком поздно, — любовь, которую я бросила умирать в пустой комнате волонтёрского офиса, уходя без объяснений, без прощания, как последняя трусиха.