Книга Спасибочки, страница 7 – Лебрута алей Ла

Максим был старшим куратором.

Я помню первый раз, когда увидела его — помню так, как помнят первый снег в жизни, первую книгу, которая заставила плакать, первый раз, когда поняла, что смерть существует и однажды придёт за всеми, и ничего нельзя сделать, и это ужасно, и это прекрасно, потому что именно это делает жизнь ценной.

Он стоял посреди комнаты с щенком на руках.

Крошечный, грязный, дрожащий так, что казалось — сейчас рассыплется на части. Глаза огромные, мокрые, полные ужаса перед миром, который предал его слишком рано — выбросил на улицу, оставил умирать, показал, что доверять нельзя никому.

Максим говорил с ним.

Тихо, спокойно, как говорят с детьми после кошмара: «Всё хорошо, маленький, всё уже хорошо, ты в безопасности, никто тебя больше не обидит, я обещаю, слышишь, я обещаю». Голос был как одеяло — тёплое, мягкое. Как лекарство — не от боли, а от страха. Щенок перестал дрожать, прижался к его груди, закрыл глаза.

Я стояла в дверях и не могла пошевелиться.

Высокий — выше меня на голову. Плечи широкие, но не показушные, а просто широкие, как у человека, который много работает руками. Волосы тёмные, чуть вьющиеся, падали на лоб. А потом он поднял глаза — карие, с золотыми искрами — и посмотрел на меня.

Не на моё лицо.

Не на фигуру. Не на одежду. Он посмотрел на меня — ту, что пряталась за всем этим, ту, которую я сама давно потеряла.

— Новенькая? — спросил он.

— Да, — ответила я хрипло.

— Добро пожаловать в «Луч».

Он улыбнулся — просто улыбнулся, без подтекста, без голодного взгляда, к которому я привыкла от мужчин на улицах, в метро, везде. Улыбнулся так, как улыбаются человеку, которого рады видеть.

Я пропала в тот момент — окончательно, бесповоротно, как проваливаются в прорубь.

Полгода я приходила в «Луч» как на свидание с самой собой — с той Майей, которая могла быть хорошей, которая могла быть настоящей.

Максим никогда не смотрел на меня как на девушку.

Это было странно — я привыкла к взглядам, скользящим по телу, к комплиментам, которые звучат как оценка товара: «Хорошенькая», «Ножки ничего». Привыкла защищаться, строить стены.

А он просто разговаривал со мной — о собаках, о приютах, о системе, которая не работает, о надежде, которая есть всегда.

— Майя, — говорил он вечерами, когда офис пустел и мы оставались вдвоём. — Иди домой. Завтра новый день.

— Ещё немного.

— Ты каждый раз говоришь «ещё немного».

Он садился напротив — не рядом, на расстоянии, которое говорило: «Я уважаю твоё пространство».

— Почему тебе так важно? — спрашивал он.

Потому что здесь я настоящая. Потому что рядом с тобой забываю, что ненавижу себя. Потому что когда ты смотришь на меня, я верю, что заслуживаю этого взгляда.

— Просто нравится помогать, — отвечала я.

Он кивал — не верил, но не давил. Это тоже было странно. Мужчины всегда давили, всегда хотели большего, всегда толкали границы.

Максим просто ждал — ждал, пока я сама решу рассказать, сама решу открыться.

Я так и не рассказала.

Игорь появился в марте.

Высокий, худой, с улыбкой, которая казалась приклеенной — слишком широкая, слишком постоянная, улыбка, которая не доходила до глаз.

— Хочу помогать, — сказал он на собеседовании.

Максим принимал всех — верил, что в каждом есть добро, нужно только дать шанс.