Книга Четыре дороги домой, страница 49 – Лебрута алей Ла

Белые розы в вазе на столе.

Двадцать одна штука.

Как двадцать один год, который мы могли бы прожить иначе.

Встаю.

Тихо.

Иду на кухню.

Варю кофе.

И думаю.

О льде, который тает.

О выборе, который ждёт.

О людях, которых люблю — и которых теряю, именно потому, что люблю.

Телефон на столе.

Красный.

Этери.

Беру в руки.

Смотрю.

Не звоню.

Ещё — не сейчас.

Но — скоро.

Скоро — всё изменится.

Или — не изменится ничего.

И это тоже — выбор.

Самый страшный из всех.

Засыпаю снова.

Потому что кофе — не помог. Потому что семь утра — это не время для людей, которые легли в три. Потому что организм пятидесятидвухлетнего мужчины — не болид Формулы-1, а скорее — старый трактор, который заводится через раз и требует прогрева.

Сон приходит мгновенно.

И он — другой.

Белый.

Весь — белый.

Снег. Лёд. Небо — белое, как чистый лист. Горизонт — белый, сливается с землёй. Я стою посреди этой белизны и не понимаю, где верх, где низ, где я, и зачем.

И медведь.

Белый.

Полярный.

Огромный — больше того, камчатского. Раза в полтора. Сидит на льдине и смотрит на меня.

Молча.

Абсолютно молча.

— Привет, — говорю.

Молчит.

— Ты... как тот, другой? Который разговаривает?

Молчит.

— Психотерапевт?

Молчит.

— Философ?

Молчит.

— Просто медведь?

Молчит. Но как-то — выразительно. Как будто его молчание говорит: «Наконец-то дошло, гений».

— Ладно, — говорю. — Молчаливый тип. Понял. Уважаю.

Он встаёт. Идёт куда-то. Оборачивается, смотрит на меня — мол, ты идёшь или как?

Иду.

А что делать? Стоять посреди белой пустоты и ждать, пока замёрзну? В своём собственном сне?

Идём.

Долго.

По снегу, который скрипит под ногами — вернее, под его лапами и моими ботинками. Городскими ботинками, которые совершенно не годятся для Арктики. Но это сон, так что — плевать.

— Куда мы идём? — спрашиваю.

Молчит.

— Далеко ещё?

Молчит.

— Ты вообще понимаешь русский?

Оборачивается. Смотрит на меня с выражением, которое даже без слов читается как: «Я — полярный медведь. Я понимаю всё. Но говорить с тобой — ниже моего достоинства».

— Понял, — говорю. — Извини.

Идём дальше.

Через час — или минуту, во сне время работает странно — появляется что-то на горизонте. Чёрная точка на белом. Потом — больше. Потом — ещё.

Деревня.

Эскимосская, судя по всему. Или чукотская. Или какая-то ещё — я не специалист по арктическим народам. Маленькие домики, покрытые шкурами. Собаки — хаски или маламуты, тоже не разбираюсь. Люди — в мехах, с лицами, выдубленными морозом.

Медведь останавливается. Смотрит на меня. Кивает на деревню — мол, иди туда.

— А ты?

Молчит. Разворачивается. Уходит.

— Эй! — кричу вслед. — Ты куда?!

Не оборачивается. Исчезает в белизне — как привидение, как мираж, как совесть после третьего стакана.

Отлично.

Стою один. Посреди Арктики. В городских ботинках. С нулевым знанием местных обычаев.

Нормальный сон.

Вполне.

Иду к деревне.

Первая собака, которая меня видит, — лает так, будто я лично съел её щенков. Вторая — присоединяется. Третья — тоже. Через минуту на меня гавкает целая стая, и я чувствую себя как на совещании в налоговой.

— Тихо! — говорю. — Свои!

Не верят.

Продолжают гавкать.

Из ближайшего домика выходит человек — старик, маленький, сморщенный, с лицом, похожим на печёное яблоко.

— Чё орёшь? — спрашивает он на чистом русском. С матерком. Без акцента.