Книга Четыре дороги домой, страница 61 – Лебрута алей Ла

Харчо в огромной супнице — той самой, фамильной, которая досталась ей от бабушки. Суп густой, тёмный, ароматный. Говядина тает. Рис разварен. Ткемали даёт кислинку. Чеснок — остроту. Хмели-сунели — ту самую грузинскую ноту, которую невозможно спутать ни с чем.

Хачапури по-аджарски — лодочки из теста. С яйцом в центре. С сыром вокруг. Горячие. Дымящиеся. Масло стекает по краям. Сыр тянется, как совесть у человека, который врёт двадцать лет, но всё ещё надеется, что простят.

Салаты.

Оливье — священное блюдо советского Нового года. Без него не бывает праздника. Как без ёлки. Как без курантов. Лия делает по рецепту своей бабушки: варёная колбаса, маринованные огурцы, горошек, картофель, яйца, майонез. Каждый ингредиент нарезан кубиками идеального размера. Миллиметр в миллиметр. Я смотрю, как она режет — медленно, сосредоточенно, с выражением хирурга, проводящего операцию на открытом сердце. Перфекционизм возведён в религию.

«Мимоза» — слоёный салат, который Лия делает только раз в году. Потому что он требует терпения. Времени. Любви к процессу. Рыба, яйца, сыр, морковь, майонез — слой за слоем, как жизнь, как воспоминания, как всё, что мы накапливаем годами и не можем выбросить.

Мы пили гранатовый сок из хрустальных бокалов.

Те самые. Которые достаём только на праздники. Шесть штук — полный сервиз, который Лия получила в наследство от тёти. Мыть их страшно. Каждый стоит как два крыла самолёта. Если разобьёшь — останешься без почки.

Свет свечей отражался в гранях — тысячи огоньков, как звёзды, упавшие на стол. Как надежды, рассыпанные между тарелками. Как всё, что мы загадываем в новогоднюю ночь и потом забываем к третьему января, когда жизнь возвращается на круги своя.

Обычная московская квартира на Остоженке превратилась в сказку. Не дворец — в дом. Настоящий дом. Где пахнет едой, а не освежителем воздуха. Где горят свечи, а не только лампочки. Где люди смотрят друг на друга и улыбаются без причины, просто потому что вместе.

Тенгиз приехал.

Поздно, конечно. Он всегда поздно. «Я на пять минут», — говорит в телефон. Это означает: через час, если звёзды сойдутся благоприятно. Но приехал. Это главное. Пришёл, сел рядом со мной — не напротив, не через стол, а рядом, плечом к плечу. Как когда был маленьким и боялся грозы. Прибегал в нашу спальню, залезал между мной и Лией, прижимался и засыпал. Тёплый. Сопящий. Пахнущий детским шампунем.

Сейчас пахнет дорогим одеколоном и усталостью человека, который работает по ночам.

Мы говорили. О работе — его, моей. О жизни — общими фразами, как мужчины разговаривают, когда не хотят лезть в душу, но хотят быть рядом. О погоде — в Москве опять снегопад. О пробках — вечная тема. О том, что дворники бастуют или спят, непонятно.

— Как дела? — спрашиваю.

— Нормально, — отвечает он.

— Работа?

— Норм.

— Проекты?

— Норм.

— Личная жизнь?

Пауза.

— Пап, давай без этого.

— Ладно.

Молчим. Жуём. Это тоже общение. Мужское. Без слов. Понимаем друг друга.

Дочь позвонила из Парижа.

Голос — взволнованный, молодой, счастливый. Как звучит голос, когда весь мир у ног, как побеждённый враг, и ты стоишь над ним с флагом, написанным словом «свобода».

Рассказывала про фейерверки над Сеной. Как небо взрывалось огнями — красными, синими, золотыми. Как отражалось в воде — дрожащими всполохами, как будто река тоже радуется. Как тысячи людей стояли на мостах и кричали — на французском, на английском, на арабском, на всех языках мира одновременно, и все кричали одно: «Ура! Мы живы!»