Книга Четыре дороги домой, страница 62 – Лебрута алей Ла

Про французов, которые целуются в полночь. Всех подряд. С кем попало. Незнакомцев, друзей, полицейских. Просто, потому что Новый год. Просто, потому что можно. Просто, потому что Париж.

Про Эйфелеву башню, которая мигала, как гигантский маяк для заблудших душ.

— Пап, ты бы видел! — кричала она в трубку. — Это так красиво! Так волшебно! Приезжай! Ну когда ты уже приедешь?!

— Скоро, солнышко, — говорю. — Обязательно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Слова-призраки. Слова-пустышки. Которые я раздаю направо и налево, как листовки на улице. Берите, не жалко. Обещаний у меня много. Хватит всем.

Лия слушала дочь.

Смеялась — тихо, счастливо, прикрывая рот ладонью. Вытирала слёзы — украдкой, чтобы никто не заметил, но я заметил. Счастливые слёзы. Те самые. Которые я так редко вижу. Которые дороже любых бриллиантов, любых ресторанов, любых успехов.

Она была прекрасная.

Не красивая — она всегда красивая, это данность. Она была прекрасная. Светящаяся изнутри. Живая. Настоящая.

Чёрное платье. То самое. Которое я купил ей... давно. Не помню сколько лет назад. Пять? Семь? Десять? Время сливается, когда живёшь несколькими жизнями. Простое платье. Элегантное. Без излишеств. Как она сама. Лия не носит блёстки. Не носит рюши. Говорит: «Это для молодых дур, которым больше нечем привлечь внимание». Лия привлекает внимание осанкой.

Жемчужное ожерелье на шее.

Это я помню точно. Подарил десять лет назад. На годовщину. Пятнадцать лет брака. Хотел бриллианты — думал, больше впечатлит. Продавец в ювелирном — умный мужик с печальными глазами — сказал: «Бриллианты дарят молодым любовницам. Жемчуг — жёнам. Жемчуг — это уважение».

Я послушался.

Лия плакала, когда открыла коробку. Обняла меня. Прижалась. Прошептала: «Спасибо. Это лучший подарок в моей жизни». И я знал, что не вру ей в тот момент. В тот момент я был честен. Любил. Хотел сделать счастливой.

Сейчас ожерелье лежит на ключицах — холодное, идеальное, как всё, что дорого.

Причёска.

На которую она потратила три часа. Я знаю, потому что она рассказывала — подробно, поминутно, с именами мастеров, которых я не запомнил. Волосы уложены волнами — как в старом Голливуде, как у Греты Гарбо, как у всех женщин, которые знают себе цену.

Чёрные волосы. Блестящие. Свежеокрашенные — вчера, после парикмахера. «К празднику надо быть красивой», — сказала она, и я кивнул, потому что с Лией соглашаешься. Всегда. Это дешевле.

Улыбка на лице.

Та самая. Редкая. Настоящая.

Которая говорит без слов: вот оно, моё счастье. Мой дом. Моя семья. Всё, о чём мечтала двадцать пять лет назад, когда выходила замуж за молодого грузина с дурацкими стихами и обещаниями горы золота.

Гора не случилась. Но дом — случился.

Семья — случилась.

Счастье — случилось.

По кусочкам. По капле. По дням, которые я выделяю ей из своего расписания.

Но случилось.

А в полночь мы вышли на балкон.

Втроём. Я обнял Лию за плечи. Она прижалась — всем телом, доверчиво, как прижимаются только к тем, кому доверяют жизнь. Тенгиз стоял рядом — высокий, молчаливый, с телефоном в руке, но не смотрел в экран. Смотрел на Москву. На небо. На фейерверки, которые взрывались где-то вдали.

Город сиял.

Как гигантская ёлка. Как ювелирное изделие, разбросанное на чёрном бархате. Как всё, что красиво, дорого и недоступно большинству, но мы — на балконе, мы — видим, мы — часть этого.