Книга Четыре дороги домой, страница 65 – Лебрута алей Ла

— Это ты, пап! — Соня показывает.

— Похож? — смеюсь.

— Очень! Только ты — теплее.

Мама-снеговик. Изящнее. С шарфом вместо ведра. С еловыми ветками вместо волос. Красивая.

Две дочки-снеговика. Маленькие. Круглые. Держатся за руки. Краской нарисовали щёки — румяные, розовые.

— Это мы! — хором.

Марина фотографирует. На телефон. Десять кадров. Двадцать. Тридцать.

— Мариш, хватит, — смеюсь. — Мы не убежим.

— Я хочу запомнить, — говорит она тихо. — Каждую секунду.

И что-то в её голосе заставляет меня замолчать.

Мы стоим рядом — живая семья и снежная.

— Теперь у нас две семьи, — говорит Саша. — Настоящая и снежная.

— А какая лучше? — спрашивает Марина.

— Настоящая! — хором кричат девочки.

Я смотрю на снежных двойников и думаю: вот она. Параллельная вселенная. Где я — целиком здесь. Не четвертинкой.

Снежная семья простоит до весны. Или до оттепели. Потом растает. Исчезнет.

Как моё присутствие.

Санки. Горка за посёлком.

Крутая. Длинная. Опасная, если честно. Но дети бессмертны. Они не знают слова «разобьюсь».

Девочки визжали на спуске. Я тащил санки обратно — по снегу, по льду, задыхаясь, потея даже в мороз.

Раз пятьдесят.

Не меньше.

— Ещё, пап!

— Последний раз!

«Последний» у детей — ложь. У них есть только «ещё».

Но я тащил. Потому что их хохот стоил любой боли.

Стемнело. Быстро. Зимой в четыре — уже ночь.

Вернулись. Промёрзшие. Счастливые.

Горячий какао.

Настоящий. На плите. Молоко, какао-порошок, сахар, корица. Медленно. Помешивая. Не давая закипеть.

Мы пили, сидя на диване. Девочки по обе стороны. Тёплые. Сопящие. Пахнущие снегом, какао и детством.

Телевизор — «Трое из Простоквашино». Старый советский мультфильм. Они знают наизусть. Смотрели миллион раз. Но смеются. В одних и тех же местах.

— А у нас всё хорошо! — говорит кот Матроскин на экране.

— У нас тоже всё хорошо, — шепчет Соня и засыпает.

Саша — следом.

Обе. На мне. Головы на плечах. Дыхание ровное.

Марина накрыла их пледом. Села рядом. Голову на моё свободное плечо.

Прошептала:

— Спасибо, что ты есть.

Молчу.

— Спасибо, что приехал.

Молчу.

— Мы так тебя ждали.

Я гладил её волосы. И думал: вот оно, счастье. Которое я даю ей. Не всего себя. Но столько, сколько могу. И ей — хватает. Ей — достаточно. Она не требует большего. Она благодарна за эти часы. За эти дни. За редкие приезды, которые превращают её обычную жизнь в праздник.

Седьмое января — Этери.

Тбилиси. Грузинское Рождество.

Самолёт. Три часа. Небо синее — такое синее, какое бывает только над Кавказом. Облака белые, пушистые, как овцы на горных пастбищах.

Граница. «Цель визита?» — «Семья». Штамп. Проходите.

Такси через весь город. Старый «Мерседес» с водителем-болтуном. Рассказывает про жизнь, про политику, про то, как раньше было лучше. Я киваю, смотрю в окно.

Тбилиси встречает — как мать. Как дом. Как всё, что было до.

Узкие улочки Старого города. Дома налегают друг на друга — пьяные братья, держащиеся за плечи. Резные балконы. Виноград по стенам — сухой зимой, но весной зазеленеет.

Запах хлеба из тонэ. Дровяной печи. Дыма. Детства.

Церкви. Колокола звонят — когда хотят, не по расписанию. Грузинское время течёт не по часам.

Дом на окраине. Советская девятиэтажка. Серая. Облезлая. Родная.

Лифт не работает. Никогда не работал. Пятый этаж пешком.