Книга Четыре дороги домой, страница 67 – Лебрута алей Ла

Лия. Марина. Этери.

Им хватает четвертинки меня.

Они довольны. Благодарны.

Но осталась одна.

Которая не звонила. Не писала. Не ждала.

Айно.

Она знает.

Всегда знала.

Знала, что не приеду двадцать первого. На солнцестояние.

Знала, что буду с другими.

Молчала. Не упрекала.

Отпустила.

Потому что Айно так умеет.

И это страшнее всего.

Теперь — десятое января — еду к ней.

Но сначала — Истра. Поменять машину.

ЦКАД. Поворот. Коттеджный посёлок.

Подъезжаю к дому тринадцать.

Не выключаю двигатель.

Сижу. Смотрю.

Дом тёмный. Марина с девочками уехали к её матери — она говорила по телефону вчера. На несколько дней.

Идеально.

Тихо выхожу. Открываю гараж. Тундра стоит — чёрная, огромная, надёжная.

Завожу. Прогреваю. Перекладываю вещи из BMW.

Сумка. Термос. Телефоны — все четыре.

Закрываю гараж. Сажусь в Тундру.

Последний взгляд на дом.

Окна тёмные. Снеговики во дворе — стоят, как часовые.

Тихо выезжаю.

Шлагбаум. Охранник спит в будке. Не замечает.

Выезжаю на ЦКАД.

Поворот на север.

М11. Потом М18.

Тысяча километров до Карелии.

До тишины.

До Айно.

До единственного места, где можно не быть человеком.

Тундра рычит. Набирает скорость.

Москва остаётся позади.

Подмосковье — позади.

Три семьи — позади.

Впереди — север.

Лес.

Снег.

Женщина, которая никогда не спрашивает «когда вернёшься».

Потому что духи приходят, когда хотят.

И уходят, когда нужно.

Еду.

В темноту.

В мороз.

В единственное место, где можно перестать притворяться.

Тысяча километров на север, к травнице, которая считает его духом леса — единственные отношения без его лжи, потому что она сама придумала ему легенду, и единственная женщина, которая отпускает без слёз.

М11 заканчивается где-то за Тверью.

Заканчивается не физически — асфальт продолжается, разметка на месте, знаки стоят. Заканчивается концептуально. Как будто пересёк невидимую границу между мирами. По одну сторону — Россия привычная, с заправками «Лукойл» и придорожными кафе, где подают остывший борщ и называют это кулинарией. По другую — Россия другая. Старая. Дикая. Та, которая была до асфальта, до границ, до государства.

Та, которая помнит.

Тундра гудит ровно. Сто двадцать. Дорога прямая, как натянутая струна. Лес по обе стороны — плотный, тёмный, бесконечный. Ели, сосны, берёзы — стоят стеной. Не лес — армия. Которая наблюдает. Ждёт. Оценивает.

Часы на приборной панели — одиннадцать вечера. Темнота за окнами — абсолютная. Фары вырывают из неё только узкий коридор дороги. Всё остальное — чернота. Густая, как смола. Как всё, что прячется и не хочет быть найденным.

Я один на дороге. Машин нет. Никого. Как будто все разумные люди поняли что-то важное и остались дома. А я — неразумный — еду.

Куда?

На север. К Айно. К женщине, которая считает меня духом леса.

Зачем?

Не знаю. Честно — не знаю. Бегу от трёх жизней? Или ищу четвёртую? Или просто устал притворяться человеком и хочу побыть медведем хотя бы две недели?

Телефоны молчат.

Все четыре лежат на пассажирском сиденье. Выключены. Мёртвые прямоугольники стекла и пластика. Без них я — никто. Не муж. Не отец. Не бизнесмен. Просто — Гоги. Едет в никуда. По ночной дороге. Один.

Свобода пахнет бензином и страхом.

Граница Тверской и Новгородской областей.

Знак. Синий. Потёртый. «Новгородская область. Добро пожаловать». Кто-то дописал снизу краской: «Незачем».