Книга Четыре дороги домой, страница 70 – Лебрута алей Ла

Машина выравнивается. Еле. Останавливается в сантиметре от дерева.

Огромной сосны. Старой. Ствол — в два обхвата.

Сижу. Дышу. Руки дрожат.

Смотрю на сосну.

На стволе — руны.

Вырезанные. Старые. Заросшие корой.

Карельские руны.

Я их не читаю. Не знаю, что они значат. Но узнаю. Видел у Айно. В её доме. На камнях. На посохе. На всём, что она считает важным.

Выхожу из машины.

Метель бьёт в лицо. Холод обжигает. Снег забивается в глаза, в нос, в рот.

Подхожу к сосне.

Руны. Три символа. Один под другим.

Глажу рукой. Кора холодная, шершавая.

И — тепло.

Откуда-то изнутри. Из глубины ствола. Поднимается. Растекается по руке, по телу.

Не физическое тепло. Другое.

Как будто дерево — живое. Не в биологическом смысле. В другом. Как будто у него есть душа. Или дух. Или что-то, для чего нет слова.

— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю вслух.

Дерево не отвечает.

Конечно, не отвечает. Деревья не разговаривают.

Но ветви шевелятся.

Хотя ветра нет.

Метель стихла.

Вдруг. Мгновенно. Как выключили.

Снег не падает. Ветер не дует. Тишина.

Абсолютная.

Звенящая.

Я стою у сосны. Один. Посреди леса. Посреди ночи. Посреди января.

И не холодно.

Совсем.

Как будто лес — укрывает. Защищает. Принимает.

— Спасибо, — говорю дереву.

За что — не знаю.

Но говорю.

Возвращаюсь в машину. Завожу. Еду дальше.

Метель начинается снова. Сразу за поворотом. Как и не стихала.

Но я — спокоен.

Почему — не знаю.

Просто — спокоен.

Три часа ночи.

Граница Ленинградской области и Карелии.

Знак: «Республика Карелия. Добро пожаловать».

Пересекаю.

И всё — меняется.

Не физически. Не сразу. Но — меняется.

Воздух другой. Плотнее. Тяжелее. Как будто наполнен чем-то. Чем — не понять. Но чувствуешь.

Лес другой. Темнее. Гуще. Старше. Деревья здесь не просто растут. Они — стоят. Как стражи. Как свидетели. Как те, кто видел всё, что было до тебя, и увидят всё, что будет после.

Дорога другая. Хуже. Намного хуже. Асфальта нет вообще. Только накат. Только снег. Только колея, которую прорыли до меня сотни машин.

Тундра ползёт. Двадцать километров в час. Не больше.

Метель не утихает. Воет. Бьёт. Швыряет снег, как камни.

Но я еду.

Потому что Карелия. Потому что почти приехал. Потому что ещё триста километров — и Кинерма. Село, где живёт Айно. Село, которое старше, чем Москва. Село, где время остановилось в пятнадцатом веке и не собирается двигаться дальше.

Четыре часа ночи.

Где-то между Олонцем и Пряжей.

Тундра глохнет.

Просто — останавливается. Посреди дороги. Посреди метели. Посреди ночи.

— Нет, нет, нет, — говорю вслух.

Поворачиваю ключ. Стартер крутит. Двигатель не заводится.

Ещё раз.

Крутит. Не заводится.

Третий раз.

То же самое.

— Чёрт!

Выхожу. Открываю капот.

Метель бьёт. Снег забивается под куртку, в ботинки, везде.

Смотрю в двигатель.

Ничего не понимаю. Я — ресторатор, а не механик. Я умею готовить харчо, а не чинить машины.

Но пытаюсь. Проверяю провода. Всё на месте. Аккумулятор. Живой. Что ещё?

Не знаю.

Закрываю капот. Возвращаюсь в машину.

Пробую снова. Ключ. Стартер. Ничего.

Тундра мертва.

Я — посреди карельского леса. Посреди метели. В четыре утра. Без связи. Один.

Отлично.

Просто прекрасно.

Достаю телефон. Чёрный. Включаю.

Сети нет. Конечно, нет. Мы в Карелии. Здесь сеть — понятие теоретическое.

Синий телефон. То же самое.