Книга Четыре дороги домой, страница 73 – Лебрута алей Ла

— Ты думаешь, что едешь к Айно. Четвёртой. Но ты ошибаешься. Айно — не четвёртая. Айно — никакая. Айно — зеркало. Она отражает то, что ты прячешь. Она знает правду, потому что сама её придумала. Ты — не обманывал её. Ты — позволил ей обмануться. Это хуже.

— Тогда кто пятая?

Медведь разворачивается. Смотрит на пятую дорогу — ту, что уходит в никуда.

— Она.

— Кто — она?

— Карелия. Земля. Лес. Север. То, что было до городов, до женщин, до лжи. То, что примет тебя любым. То, что не требует. Не судит. Просто — есть.

— Это не женщина.

— Всё на севере — женщина. Земля, вода, лес — всё живое, всё женское, всё рождающее и забирающее. Ты это знал. Когда-то. Когда был маленьким. Когда приезжал к бабушке в деревню под Тбилиси и думал, что горы — живые. Что они смотрят на тебя. Что они помнят. Ты знал. Потом — забыл. Город научил забывать. Асфальт убил память. Но здесь, на севере, забыть нельзя. Здесь — помнят за тебя.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. Когда придёшь. Когда дойдёшь до конца пятой дороги. Там — она ждёт. Та, с которой не нужно врать. Потому что земля знает правду. Всегда знала. Всегда простит. Если ты готов признать.

— Признать что?

— Что ты — не четыре человека. Ты — один. Разорванный. Искалеченный. Раздавленный собственной ложью. Но — один. И этого одного достаточно. Если он — целый.

Медведь делает шаг к пятой дороге. Оборачивается:

— Идём. Я покажу.

— Куда?

— Туда, где ты станешь собой. Или умрёшь. Здесь — одно и то же.

И я иду.

За медведем. По пятой дороге. В лес. В темноту. В то, что не имеет названия.

Деревья смыкаются над головой. Ветви переплетаются — арка, свод, купол. Лес — как собор. Огромный. Древний. Намоленный не людьми, а временем.

Снег под ногами исчезает. Теперь — мох. Мягкий, как ковёр. Зелёный даже зимой. Светится слабым зелёным светом — как фосфор, как гнилушки, как всё, что живёт в темноте.

— Ты чувствуешь? — спрашивает медведь, не оборачиваясь.

— Что?

— Её. Землю. Она дышит. Под ногами. Под мхом. Под корнями. Дышит — медленно, глубоко, как спящий зверь. Ты — идёшь по её спине. Она чувствует тебя. Знает, что пришёл. Решает — принять или выплюнуть.

Останавливаюсь. Прислушиваюсь.

И правда — чувствую.

Пульс. Глубокий. Ритмичный. Как сердцебиение. Но не моё. Медленнее. В десять раз медленнее. Удар — пауза десять секунд — удар.

— Что это?

— Она. Карелия. Земля старше человека. Старше памяти. Старше богов, которых ты знаешь. Здесь были другие боги. Тёмные. Лесные. Те, что не строили храмов. Жили в деревьях, в камнях, в воде. Те, что ушли, когда пришли люди с крестами и топорами. Но не умерли. Ушли глубже. В корни. В землю. В сны.

— Ты один из них?

Медведь останавливается. Поворачивается. Смотрит:

— Я — ты. Твоя часть. Которую ты закопал под костюмом, под галстуком, под улыбкой ресторатора. Часть, которая помнит. Которая знает: ты — не человек города. Ты — человек леса. Пришёл оттуда. Уйдёшь туда. Между — суета. Ложь. Попытка быть кем-то другим.

— Я не хочу быть медведем.

— Никто не хочет. Легче быть человеком. Человек может врать. Медведь — нет. Медведь — он или есть, или нет. Он не может быть наполовину. Не может раздать себя по кускам. Он — целый. Или мёртвый.

Иду дальше. За медведем. Лес становится гуще. Темнее. Деревья — старые. Огромные. Стволы — в три обхвата. В пять. В десять.