Книга Не кошерно, страница 35 – Лебрута алей Ла

— Почему?

— Потому что жизнь — это не только отпуск. Это ещё работа. Обязанности. Реальность.

— К чёрту реальность.

— Давид...

— Серьёзно. К чёрту. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Каждый день. Не только две недели в году. Каждый чёртов день.

— Это... много.

— Это — минимум. Который ты заслуживаешь.

Молчу.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

Который говорит такие вещи — и, кажется, искренне в них верит.

— Ты сумасшедший, — говорю.

— Возможно.

— И ты хочешь, чтобы я вышла за тебя?

— Хочу.

— За сумасшедшего?

— За влюблённого сумасшедшего. Это лучший вид.

Смеюсь.

— Я подумаю.

— Сколько?

— Не знаю. Но... недолго.

Его глаза — загораются.

— Недолго — это сколько?

— Это... не «нет».

— Это — почти «да»?

— Это — «подожди и увидишь».

Он улыбается.

Целует меня.

Нежно.

Глубоко.

— Я подожду, — говорит. — Сколько нужно.

Гуччи запрыгивает на кровать.

Смотрит на нас.

«Вы закончили свой „отпуск"?»

— Пока нет.

«Когда закончите?»

— Никогда.

Она фыркает.

«Люди — странные существа».

— Это называется — любовь, Гуччи.

«Это называется — безумие».

— Иногда — это одно и то же.

Она уходит.

Хвост — трубой.

Недовольная.

Но — смирившаяся.

Смотрю на Давида.

На этого мужчину.

Который ворвался в мою жизнь три недели назад.

Разрушил всё.

И построил заново.

Что-то новое.

Что-то странное.

Что-то — некошерное.

Но — правильное.

Впервые — правильное.

— Давид.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За отпуск.

Он смеётся.

Обнимает меня.

Крепко.

Тепло.

— Это только начало, — шепчет.

— Начало чего?

— Всего.

Девять месяцев спустя.

Октябрь.

Москва.

Я стою у зеркала в белом платье и пытаюсь понять, как это произошло.

Рита Гольдман.

Тридцать девять лет.

В свадебном платье.

В своём свадебном платье.

Двести восемнадцать свадеб за спиной — включая майскую свадьбу Лии и Марка в Тбилиси, где Давид сделал мне предложение прямо посреди лезгинки, а тётя Нино уронила бокал с вином на платье невесты, но Лия сказала «это к счастью» и оказалась права.

И вот теперь — моя.

Своя.

Наконец-то.

Бабушка бы сказала: «Ну слава богу, я уже устала переворачиваться в гробу».

Мама говорит это вслух.

Прямо сейчас.

За моей спиной.

Сквозь рыдания.

— Мама, ты захлебнёшься.

— Еврейская мать не захлёбывается! Еврейская мать — плавает в собственных слезах! Пять тысяч лет тренировок!

— Это биологически невозможно.

— Это духовно возможно! Не спорь с духовностью!

— Мама, это счастливый день.

— Я знаю! Поэтому плачу вдвое сильнее! Когда грустно — плачешь. Когда счастлива — рыдаешь. Это математика, Рита!

— Это не математика.

— Это еврейская математика! Древнее алгебры! Авраам плакал, когда родился Ицхак! От счастья! Это традиция!

Не спорю.

Бесполезно.

Когда мама призывает Авраама — битва проиграна.

— Рита.

Голос мамы меняется.

Тихий.

Серьёзный.

Без истерики.

Это пугает больше, чем рыдания.

Оборачиваюсь.

Она смотрит на меня.

Глаза — красные, опухшие. Тушь — на щеках чёрными реками. Волосы — которые она укладывала три часа — уже не те.

Но она — красивая.

Моя сумасшедшая, невозможная, любимая мама.

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

Она набирает воздух.

Как перед прыжком в холодную воду.

— Я была неправа.

Тишина.

Где-то в мире падает метеорит.

Где-то замерзает ад.

Где-то свинья отращивает крылья и летит бизнес-классом.