Книга Никогда с тобой, страница 13 – Катерина Пелевина

В ответ всё то же молчание и игнор.

— Бля… Пиздец ты конечно монашка. Чё я сделал-то такого?

— Отъебись, Яровой. Не смей ко мне подходить отныне. Даже на два метра!

— Пфффф, — ржу себе под нос. — Нужна ты мне, Лена-полено. Пиздуй давай помогать.

Разворачиваюсь и ухожу оттуда, а внутри прям-таки неприятно саднит. Она должна, блядь, кипятком писаться от меня, как другие девки, но почему-то не писается. И это меня нехило подбешивает.

Все дальнейшие три часа мы почти молча разгребаем эту сраную кладовку. Она будто язык проглотила, а я не собираюсь перед ней пресмыкаться. Ну, коснулся разок бёдер. Ну подышал на неё. И чё, блядь, теперь?

Стоить из себя непорочную деву.

Треть мы всё же убираем и, пока она идёт мыть руки, я снова заталкиваю эту сраную куклу в её рюкзак. Мне-то она нахрена?

Если честно, мне просто жаль стало девчонку. Как увидел, так и что-то ёкнуло в грудине. В каких-то старых шмотках, блеклая. Небось и подарков-то нормальных никогда не делали. Вот и решил просто порадовать…

Ну и заодно, как гондон, перехватив деваху в школе, узнал у неё номер их квартиры…

Вдруг…

На всякий случай…

— Ладно, я закрою тут, — говорю ей, когда она забрасывает рюкзак на плечо и надевает шапку. Всё ещё не смотрит в глаза. Боится. — И тебе до встречи! — бросаю в спину, но она уже уходит из кабинета.

Ебал я всю эту хуйню. Сегодня же пойду свожу Маринку в кино и завалю её, чтобы не думать об этой святоше.

Доманская Елена (Мелкая)

Господи, надеюсь, он сгорит в Аду, ненавижу!

Меня не касался ни один парень до него.

Что он вообще себе позволяет? Как можно быть таким неуправляемым, таким мерзким и отвратительным?

Сколько я ещё должна вытерпеть прежде чем мы наконец разъедемся по разным университетам!?

— Лен, ты поможешь мне с тестом? — мама заходит в комнату, когда я переодеваюсь. — Давно порвался? — спрашивает у меня о моём бюстгальтере, который я, наверное, уже раз пять зашивала. Но я не сержусь на неё, я сержусь на обстоятельства и на отца. Но никак не на неё.

— Да, ерунда, — отмахиваюсь. — Маленький же шов. Не видно.

— Ты прости меня, дочка.

— Мам… Не надо… Прошу тебя, — прижимаюсь к ней и хмурюсь, когда она всхлипывает. — Мам… Всё хорошо.

— Так обидно, что я не могу дать вам лучшее… Так невыносимо, — я глажу её по спине и самой тошно. Мне жаль, что всё так вышло. Отец просто слинял и перестал присылать деньги, да ещё и оставил ни с чем, вынув из дома последнее. А мама платит огромный кредит за него.

— Всё будет хорошо, мам… Мы справимся. А с тестом я сейчас помогу. Ты иди. Я вот-вот приду. Кристина тоже?

— Она что-то сидит надутая в комнате… На меня, наверное, сердится…

Вздыхаю. Знаю я на кого она сердится, но вырастет — поймёт меня и мои опасения. От Ярового ничего хорошего не жди. Да и вообще принимать такие подарки от посторонних — моветон.

Мама уходит, а я рассматриваю себя в зеркало. Едва вспомню, как он прижал меня к парте, всё тело покрывается мурашками. Нет, ну каков всё-таки подлец. Ненавижу.

А эти глаза… Жестокие, способные пронести тебя до адской пропасти. Ужасные. С чёрными как смоль ресницами. Иногда я даже не вижу у него зрачков. С темнотой его взгляда они сливаются с радужками.

Пока по телу бежит дрожь, тут же переодеваюсь в домашнее и иду помогать маме делать тесто на пирожки.