Книга Цельсиус, страница 118 – Андрей Гуртовенко

Временами мне даже бывает не по себе. От того, насколько я приросла к Никите. Насколько влечение к нему стало каким-то совсем уже ненасытным. Ненасыщаемым. Чуть ли не болезненным. Оно накрывало меня, даже когда Никиты не было рядом. И тогда, изнемогая от томления, я надевала на себя одну из его футболок. Растворялась с головой в его запахе. В складках ткани, которые совсем еще недавно соприкасались с его кожей. Или же подолгу чистила зубы его щеткой.

Мы позавтракали, и Никита уехал. Последние недели он что-то писал для телевидения. Уезжал в свою квартиру и писал. Правда, очень неохотно рассказывал, что именно. Все отшучивался. Говорил: «фильм про ни про что».

И вот сейчас Никита уехал. А я разделась. Вместо того чтобы пойти в душ – взяла и разделась. Встала перед зеркалом в спальне. И долго рассматривала себя. Не шевелясь. Едва дыша. Не моргая. Я давно уже заметила это в себе. Что-то постепенно вызревало во мне, день за днем, ночь за ночью. И вот сегодня стало наконец отчетливо видимым. Очевидным.

Моя кожа светилась. От моего тела исходил свет. Слабый, едва заметный. Телесно-теплый. Завораживающий. Я повернулась боком. Одним. Затем другим. Встала к зеркалу спиной, едва не свернув от любопытства шею. Совершенна. Ничего не отнять. Ничего не добавить. И вдруг… Я заметила, что мой свет – он неоднородный. Что он какой-то… пятнистый, что ли? Мерцающий. Я присмотрелась внимательней. Вгляделась в участки, что светились сильней остальных. Губы, щеки. Шея, ключицы. Плечи, грудь. Особенно соски. Живот. Весь, до самого низа. И бедра…

И тут я поняла – это не я свечусь. Не сама я. Это Никита. Это его поцелуи горят на моей благодарной коже. Это он сделал меня совершенной. Сделал меня законченной. Это только его заслуга.

Это мог сделать только он.

И только он смог сдвинуть меня с мертвой точки. Предложив добавить в мои рисунки цвет. Он даже сам купил мне акварельные карандаши.

И неожиданно оказалось – с цветом все эффективнее и быстрее.

Я принялась уравновешивать свою асимметричную точку цветными карандашами. И цвет сразу же перетянул все на себя. Плоскость рисунка чересчур накренилась относительно центра. И для этого оказались нужны совсем небольшие цветовые усилия. Поэтому несколько первых набросков оказались безвозвратно испорченными. И даже увеличение размера точки не помогло. Да это была уже и не точка вовсе. А матово поблескивающий графитом круг. Так что да, с цветом все эффективнее и быстрее.

И одновременно – неизмеримо сложнее.

Потому что у каждого цвета свой собственный вес. Немного меняется оттенок, и равновесие тотчас нарушается. Все сдвигается. Уползает. Сбивается. Перевешивает. Тяжелые красный, оранжевый, желтый. Невесомый голубой. Легковесные синий и светло-серый. Безуспешно изображающий тяжесть фиолетовый. Не знающий, куда перекинуться, зеленый. А ведь есть еще и расстояние между штрихами. Чем оно больше, тем воздушнее цвет. Чем плотнее штрихи, тем тяжелее глазам.

Но оказалось, что и это еще не все. Пигмент акварельных карандашей растворяется водой. Так что достаточно провести мокрой кистью по штриховке – и все тотчас меняется. Штрихи становятся совершенно не видны. А на их месте проступает акварель. Прозрачные, живые, влажные цвета. Они переливаются. Внедряются один в другой. Обмениваются тоном. Плывут и вибрируют.