Книга Цельсиус, страница 116 – Андрей Гуртовенко

Впрочем, ее квартира давно уже превратилась и в мою тоже – за те два месяца, что прошли с нашего возвращения с Мальты, мы ни разу не просыпались в разных постелях. Только вместе, только в обнимку, только дыхание в дыхание – что бы ни происходило с нами днем, вечером мы неизменно оказывались под одним одеялом.

Жанна была потрясающей, Жанна была изобретательной, Жанна была ненасытной, временами я просто не верил, что такое на самом деле бывает. Я был словно шарик эксклюзивного итальянского пломбира в густом тягучем сиропе счастья, подтаивал, размягчался по краям, но при всем при этом умудрялся сохранять форму.

И вместе с тем, несмотря на это очевидное помутнение, чуть ли не искривление рассудка, я каждый день различал в Жанне что-то новое. И дело было даже не в том, что сразу после возвращения в Петербург она без объяснений ушла из своего бюро. Что проводила теперь много времени за рисованием, что не вылезала из художественных галерей и музеев – мы даже в Москву с ней съездили, в Третьяковку. Не знаю, как точнее это описать – было ощущение, что все эти два месяца ее красота становилась немного другой, словно бы сдвигалась по спектру из холодно-надменной норвежской неприступности в область румяного, полнокровного, налитого. И красное вино, заменившее в ее пристрастиях водку со льдом, было лишь одним из таких проявлений. Намного больше меня поражала ее новообретенная привычка стоять под горячим душем, она словно пыталась компенсировать таким нехитрым способом климатическую разницу между Мальтой и Петербургом, так что теперь неизменно выходила из ванной комнаты непривычно, неправдоподобно раскрасневшейся. То же касалось и выбора одежды – раньше я был уверен, что с таким телом, как у Жанны, что́ бы она на себя ни надела, все будет бить наотмашь. Но оказалось, что отмашь тоже бывает разная, и полюбившееся в последнее время Жанне кружевное белье ярких агрессивных оттенков лишало меня рассудка за считаные секунды.

Однажды вечером Жанна появилась на кухне в надетой на голое тело красной полупрозрачной сорочке, и я только спустя полчаса, отдышавшись и придя в себя от ее светящегося, выгнувшегося на каменной столешнице тела, сумел наконец спросить, как называется то, что я с нее снял.

— Неглиже, – повела голыми плечами Жанна, поднимая с пола свое невесомое полупрозрачное белье. – А что?

Я улыбнулся, сделал паузу и продекламировал:

— Вылезает из «Порше» Жанна Борген в неглиже.

— Ну, положим, с «Порше» тебе просто повезло, – Жанна снова надела на себя то, что называлось неглиже, а на самом деле было изощренным пыточным инструментом – дополнительно приподнимало и подчеркивало ее и без того идеальную грудь, расходясь вниз широким треугольным клином, который издевательски обрывался в верхней части бедер, как бы прикрывая так и не надетые трусики.

— Повезло? Ну окей.

Я на секунду задумался и произнес:

— Вылезает из «Пежо» Жанна Борген в неглижо.

После этого Жанна несколько минут пыталась загнать меня в угол, называя все новые и новые марки автомобилей, но разве можно поставить в тупик человека, который однажды на спор написал за вечер одноактную пьесу в стихах? Конечно же нет:

— Вылезает из «Феррари» Жанна Борген в сарафане.

— Вылезает из «Акуры» Жанна Борген с синекурой.