Книга Цельсиус, страница 114 – Андрей Гуртовенко

Жанна вдруг с силой притянула меня к себе, вжалась лицом в мою грудь и, затаив дыхание, замерла, словно в самом деле надеялась уловить в негромком шуме работающего в номере кондиционера отголоски нашей с ней музыки. Затем отстранилась – так, чтобы видеть мое лицо, – и спросила, когда можно будет сходить на мой новый спектакль. Я сказал, что никогда; сказал, что театр, с которым я сотрудничал, отказался ставить пьесу, но при этом еще пять лет будет владеть исключительными правами на нее.

— Ну, права можно и перекупить, тоже мне проблема, – неожиданно произнесла Жанна тоном генерального директора преуспевающей корпорации. – Думаю, что R.Bau вполне могло бы профинансировать эту постановку. Ты представляешь себе, сколько это может стоить? Хотя бы приблизительно?

Я с изумлением уставился на Жанну: ее финансовые возможности были таковы, что приходящие ей в голову идеи были недоступны мне даже в самых дерзких мечтах. И если честно, я вообще никогда не задумывался о финансовой стороне театральных постановок, а ведь наверняка все упирается в какую-то вполне конкретную сумму, которую при желании… И тут я вспомнил Кристину, для которой написал эту пьесу, вспомнил ее лицо тогда, за кулисами, в тот самый вечер после спектакля, когда я в первый раз поцеловал Жанну. Вспомнил и сказал:

— Нет, Жанн, это будет неправильно. Ведь если бы «Музыку» включили в репертуар театра, я не пошел бы тогда работать в «Цельсиус». И значит, никогда бы не встретил тебя. А потому эта моя пьеса так и должна остаться на бумаге.

Переполнилось.

Я знала, что когда-нибудь это случится. Предчувствовала. Я не бездонная, нет. И чем больше Никита погружал меня в себя, в свое тепло, в свое дыхание, в свою жизнь, тем острее становилось это предчувствие, тем неотвратимее и тем желаннее.

И вот в полдень, за два дня до нашего отъезда с Мальты, после моего очередного, не поддающегося точному подсчету обморочного зазеркалья, после не вмещающегося в груди приступа радости и счастья – после всего этого я неожиданно поняла: сейчас. Я хочу это сделать сейчас. В это самое мгновение. Не откладывая ни на секунду.

Я поднялась с кровати. Быстро оделась. Взяла солнцезащитные очки, свою широкополую шляпу. Набросила на плечи светло-голубое парео. Ответила на удивленный взгляд Никиты: хочу немного пройтись по воде. И добавила, пресекая его попытку пойти вслед за мной, – одна. Хорошо? Никита удивленно кивнул – я надеялась, что кивнул. Потому что почти сразу я развернулась и вышла из номера. Только бы не передумать. Главное – не передумать.

На выходе из отеля я инстинктивно задержала дыхание. И даже немного зажмурилась. Затем надела шляпу, очки. И шагнула вперед. Из кондиционированной тени наружу.

Сегодня было жарко. Очень жарко. Здесь каждый день так.

Я спустилась к берегу. Вдоль кромки моря отошла подальше от резвящихся в воде детей и их коричневых мамаш. Посмотрела на спокойную, сужающуюся перед выходом в море бухту. Из-под полей своей шляпы, из-за фильтров солнцезащитных очков.

Все остановилось. Движение изумленной планеты. Готовящаяся к отплытию красно-синяя лодка с нарисованными печальными глазами на носу. Затянутые в черную акулью кожу дайверы у выступающих из моря скал.

Я быстро скинула сандалии. И по покалывающей ступни гальке дошла до кромки воды. Море оказалось теплее, чем я ожидала. Все-таки июнь, самый разгар сезона. Я вошла в воду. На пару десятков метров по пологому дну. И остановилась, только когда вода добралась до колен.