Книга Цельсиус, страница 112 – Андрей Гуртовенко

Джгантия. Мегалитический храмовый комплекс. Древнейшая постройка на планете Земля.

Вот куда мы сейчас направлялись. Полчаса на машине от Шленди, и все. Никита оказался прав. Опять. Опять! Как я могла туда не поехать? Как я могла пропустить такое? Как могла не прикоснуться к истоку? К началу времен, к нулевой точке отсчета. К постройке – прародителю всех зданий в мире. Я была прекрасно осведомлена, к чему все это пришло. Во что в результате превратилось. Вся эта архитектура, строительство, урбанистика… Теперь настало время увидеть, с чего все начиналось.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Выглядело все это довольно буднично. Даже, наверное, скучно. Впрочем, как и вся архитектура в массе своей. Современная, доисторическая – не важно.

Многочисленные туристы бродили по развалинам. Цокали языками. Щелкали затворами зеркалок. С помощью телескопических палок ловили на экраны смартфонов свои улыбающиеся лица. Не знаю, что они все видели. Или думали, что видели. Зато знаю, что видела я. Это место, где человечество потеряло архитектурную девственность. Первый раз шагнуло из пещер на равнину. Обзавелось минимальным архитектурным набором – тремя монолитными каменными плитами. Две из них врыты вертикально. Третья положена сверху. Все. С этого все и началось. Распространилось по планете. Навечное проклятие строительства. Первая постройка. Первый экстерьер. И первый интерьер.

Я отвернулась. Вот и все. Теперь я знаю про архитектуру абсолютно все. И ничего к ней больше не чувствую. От прежней страсти остались лишь развалины из траченных тысячелетиями каменных блоков. Неровных, перфорированных, изъеденных ветром и временем. А мне – мне почему-то даже не грустно.

Это было похоже на наваждение, на нескончаемый замкнутый сон наяву, я был словно пузырек с легко – с одного взгляда – воспламеняющейся жидкостью, пару раз Жанна даже останавливала меня, умоляя о передышке, и я соглашался, конечно, я соглашался, но только для того, чтобы через несколько минут вспыхнуть с новой и уже непреодолимой силой. Мое возбуждение поджидало меня повсюду, в каждом углу нашего номера, в каждом отражении в зеркале, на каждом квадратном сантиметре огромной двуспальной кровати – случайно распахнутый, надетый на голое тело халат Жанны, ее на мгновение оголившееся бедро, поворот головы, просто взгляд, еевзгляд, и все. Все начиналось сначала, с чистого листа, с белой кожи, с едва уловимого, но уже начинающего понемногу сбиваться дыхания, с прикосновений к волнующему, сводящему с ума холоду, с погружения в ее глаза, в ее дыхание, в ее запах…

И все-таки мерцание – не слишком удачное слово, и пусть я по-прежнему был накрепко зажат между Жанной и мальтийским солнцем, происходящее со мной теперь больше напоминало закалку. И подобно структурным перестройкам в закаленном металле, повторяющиеся, сводящие с ума циклы охлаждения-нагревания что-то неуловимо изменили во мне, что-то сдвинули и загустили, так что еще до нашего переезда на Гозо я начал замечать, что все меньше и меньше мерзну в присутствии Жанны.

Однажды ночью, уже на Шленди, в одну из тех коротких, выпавших росой на наши тела пауз, когда сон все-таки залетал в комнату через неплотно прикрытую балконную дверь, я внезапно очнулся от укола в левой стороне груди и рывком сел на кровати. Секунды монотонно пульсировали кровью в висках, отдавались в занывшем шраме на шее, я с тревогой вслушивался в себя, но так ничего и не сумел там рассмотреть.