Книга Цельсиус, страница 109 – Андрей Гуртовенко

Мы прошли весь город насквозь, до самого моря, я потянул Жанну смотреть на закат, и она, поколебавшись, опасливо последовала за мной, спрятав лицо под широкими полями шляпы и надев солнцезащитные очки. Мы вышли на набережную, воздух тотчас наполнился влагой, бризом и солью, бухта неторопливо готовилась погрузиться во тьму, и вконец отяжелевшее солнце зависло у самой границы водяного окоема, словно раздумывая, что бы такого ему сегодня предпринять – спалить ли дотла горизонт, мир и весь этот город или же махнуть на все рукой и по тысячелетней привычке отправиться спать. Жанна стояла рядом, в темных очках, непривычно сосредоточенная и напряженная. Я обнял ее за талию и притянул к себе, но она, словно окаменев, так и стояла с прямой спиной – до тех самых пор, когда гипнотизирующий, мерцающий желтым пятном на сетчатке шар не погрузился весь, до последнего всполоха в Средиземное море.

И все. Сразу же стало темно – резко, без полутонов, без буферной сумеречной зоны, словно чья-то уверенная и быстрая рука дернула за небесный рубильник. Жанна тотчас расслабилась, сняла очки и шляпу, и я вновь почувствовал под своей ладонью ее сводящую с ума мягкую податливость.

Когда мы вернулись в отель, Жанна неожиданно отстранилась от меня, убрала мои руки за спину и заявила, что хочет сама меня раздеть. Я подчинился, беспрекословно и не раздумывая, да и как бы я смог поступить по-другому – сама Жанна была уже голой, вернее полуголой, что еще хуже, и от ее светящейся белой кожи болели глаза и кружилась голова. Она медленно стянула с меня футболку, и на этом мое раздевание неожиданно завершилось. Жанна, не отрываясь, смотрела на шрам на моей шее, на ее лице появилось какое-то странное выражение, жадное и испуганное одновременно. Она на мгновение замерла, а затем с опаской потянулась пальцами к шраму – так ребенка, предупрежденного об опасности электрического тока, все равно неодолимо влечет к оголенным потрескивающим проводам. Жанна прикоснулась к моему шраму на шее, ее ресницы дрогнули, и в тот же миг гостиничный номер вокруг нас исчез, и мы оба рухнули, провалились с головой под лед, в обжигающе холодную ледяную воду зимней реки.

Струи сталкиваются друг с другом, спорят, пульсируют – холод, тепло, холод, тепло, снова холод. Наэлектризованные и перетянутые, точно жгуты, точно нервы на последнем пределе, они вспыхивают и искрят при соприкосновении хрустальными гранями. И с каждым новым толчком, с каждым новым ударом у струй размывает границы, и все сильнее истончается кожа, все глубже врастают друг в друга тела. И когда наконец струи в последний раз что есть силы столкнулись, полетели осколки, пена, брызги, мысли, слова – грани лопнули, и всё в мире перемешалось: холод, тепло, холод, тепло, теплый холод. Одна струя вместо двух, одна жизнь, одно сердце, одно дыхание – всё смешалось, всё спуталось, всё сплавилось, переплелось. Ярко-оранжевая изнемогающая лава выплеснулась на подрагивающий в нетерпении лед, и тот с благодарностью принял в себя обжигающий долгожданный подарок, утащил его через оплавленную и шипящую трещину вглубь – в темную, в жадную, в неподвижную воду.

Как это ни удивительно, но нам с Никитой пришлось выехать из отеля. Постояльцы стали жаловаться на шум. И сначала портье вежливо попросил нас вести себя немного потише. А на следующий день с нами разговаривал уже его начальник, который – опять же очень вежливо – дал понять, что наше пребывание здесь нежелательно.