Книга Цельсиус, страница 130 – Андрей Гуртовенко

На курсах меня научили пользоваться аппликацией. С ней дело пошло намного быстрее. Нужен был лист бумаги. И два элемента. Разные по форме и по размеру. И по цвету. Первым элементом нужно было создать асимметрию на плоскости. А вторым – ее компенсировать.

Разбалансировка и уравновешивание. Ощутимый крен. Влево. Вправо. Вниз. Вверх. По диагонали. И строго отмеренное количество гирек визуальной тяжести на противоположной стороне внутренних весов. Чем-то это было похоже на то, что я делала в своих рисунках с точкой. Только аппликация позволяла во много раз ускорить процесс. За пару часов можно было уравновесить десятки композиций. А почувствовав себя уверенно, двинуться дальше. Добавить на плоскость еще элементов. Или же разрезать на несколько частей одну из ключевых фигур. Намеренно порушив находящуюся в равновесии композицию.

Всего несколько таких занятий, и все: мир больше не мог скрыть от меня свое несовершенство. Я начала мысленно добавлять недостающие элементы в ландшафты вокруг меня. Машинально, не отдавая себе в этом отчета. Разгружала верхние этажи зданий, избавляя их от лишних элементов декора. Чтобы дома ненароком не опрокинулись. Равномерно заполняла автомобилями дороги. Спрямляла улицы. Исправляла лица идущих навстречу прохожих. Поправляла смещенные центры масс их в большинстве своем несимметричных фигур. Дорисовывала в небе стаи птиц. Избавляла городские пейзажи от чрезмерно больших, ничем не заполненных пространств…

И только в одном человеке мне не нужно было ничего исправлять. Добавлять, корректировать, уравновешивать. Я не поменяла бы в нем ни единой черты. Ни одной, самой незначительной линии.

Сегодня утром у Никиты был заболевающий вид. Он даже отказался меня целовать. Сказал, что у него, скорей всего, вирус. Но я убедила его, что это не так. Что это никакой не вирус. Потому что я его поцеловала. Не раз и не два. И со мной ничего не случилось.

На следующий день мое состояние не изменилось, и ближе к вечеру я позвонил Грише и уговорил его сходить со мной в сауну. К этому времени я ощущал себя, точно спятивший гипотермический стахановец, зачем-то выполнивший за день годовую норму дрожания и вот-вот собирающийся взять на себя новые патологические обязательства. Поначалу я еще пытался как-то переломить ситуацию – стоически, чуть ли не до ожогов подставлял себя под горячие, исходящие клубами пара струи воды в душевой кабинке, надевал зимнюю одежду и до изнеможения отжимался и приседал. Под конец я решил взять хитростью и незаметно заснуть, но дрожь была начеку, она не позволила мне отключиться и хотя бы на пару часов забыть о болезни. Так что я надеялся, что импортированное из Суоми сухое стоградусное тепло в обществе старшего брата поможет мне наконец разомкнуть этот круг. Ко всему прочему, подступающие к потемневшим окнам сумерки уже сгущались пару раз в пространстве смутной фигурой так и не досочиненного мной Пигмалиона.

Я оказался прав, пусть и весьма фрагментарно, в сауне мне действительно стало лучше, дрожь и озноб заметно ослабили хватку, хоть и отказались отходить от меня далеко, а вот ощущение хрупкости никуда не исчезло. После сауны мы с братом сидели в баре и пили – я водку, а Гриша пытался прочитать официанту местную коктейльную карту, от начала и до самого конца. Я смотрел на раскрасневшееся безмятежное лицо брата, на все заметнее укореняющиеся в нем с каждым годом тяжеловесное спокойствие и уверенность в себе, какую-то даже породистость, что ли. Как солнце оставляло на коже свои отпечатки в виде загара, так и высокооплачиваемая ответственная работа исподволь меняла внешний вид человека, – это трудно объяснить, но невозможно не чувствовать.