Книга Цельсиус, страница 91 – Андрей Гуртовенко

— Я хищник, понимаешь? Охотник, – сказал Котомин. – Мне не интересна вся эта лабуда – знакомство, ухаживания… Меня это не возбуждает. Мне нужно загнать жертву в угол. И там спокойно ее пристрелить. Минимизируя тем самым риски. Точно так же, как в бизнесе.

Котомин замолчал.

Хищник, говоришь? Охотник? Одноклеточный охотник, новый биологический вид.

Я посмотрела на Котомина. Но не в глаза, нет. Там мне уже нечего было искать. В точку между бровями. Туда, где кончается переносица. Туда, куда метится любой профессиональный снайпер.

— Вальдек, а ты ничего не попутал, нет? Я тебе кто – девочка из эскорт-сервиса? Минетчица из Инстаграма?

— Жанн, послушай…

— Да сам себя слушай… Тоже мне, хищник нашелся, – я взяла со стола сумочку. – Ну много у тебя денежек. Ну хорошо, молодец. Купи себе вон яхту новую. Или самолетик, которого у тебя еще нет. Но с чего ты вдруг решил, что все твои миллиарды дают тебе право засунуть в меня свой член?

«Наверняка такой же короткий и вялый, как ты сам, я в этом уверена», – добавила я про себя.

— Ты не можешь сейчас просто взять и уйти, – сказал Котомин, его лицо стало жестким и некрасивым. Каким-то уродливо несимметричным.

— Увы, Вальдек. Могу. На что бы ты там ни рассчитывал, боюсь, ты упустил самое главное – это компания Руслана. Рус-ла-на. Так что иди его и трахай, я-то здесь при чем? Тем более что он совсем не против. И ты не хуже меня это знаешь, сам ведь подкладывал ему мальчиков в постель. А я в R.Bau всего лишь управляющий. Наемный работник. Не будет компании, не будет работы. Неприятно, но не смертельно.

На этих словах я развернулась и направилась к выходу, чувствуя, как от напряжения начала пульсировать жилка на правом виске.

— Жанна, ты не поняла, – что-то в голосе Котомина заставило меня остановиться и снова встретиться с его взглядом – с отточенным, стальным взглядом человека, не упустившего в своей жизни ни одного лакомого бизнес-актива. – Я предлагаю R.Bau тебе. Тебе, понимаешь? В обмен на то, чего хочу я.

В аэропорту меня уже ожидали – я сразу же их узнал, выхватил из толпы встречающих в терминале прибытия опытным натренированным взглядом: огромное мальтийское солнце, парное молоко густого неповоротливого воздуха, приправленное отголосками морского бриза, и я сам – вернее, та изрядно подзабытая версия меня самого, что никогда не возвращалась с Мальты в Петербург.

Не успел я еще добраться до отеля в Валлетте, как сознание уже полностью вернулось ко мне, привело с собой зашкаливающую, пульсирующую в висках эйфорию от того, что я снова в состоянии контролировать свое тело. И не только окоченевшие после театра конечности и замерзшая в камень диафрагма стали опять подвластны мне, но и мои мысли и память, отогревшись, пришли в привычное беспокойное движение, обнаружили одновременно и глубину, и расширяющееся беспрепятственно внутреннее пространство. Всего пара часов на Мальте, и мой ледяной брус ощутимо подтаял в нижней части, заскользил от одного внезапно выхваченного из темноты воспоминания к другому.

Словно заснеженный мираж, Жанна появилась в вестибюле театра, и мой безупречный, скрупулезно выстроенный план тотчас растрескался на жутком морозе. Мне казалось, что я все предусмотрел до мелочей, я договорился с актерами, чтобы они вызвали меня на сцену, и все, что мне оставалось, – это постараться сделать так, чтобы Жанна не заподозрила, что я имею отношение к спектаклю. Но выяснилось, что я упустил небольшую, но очень важную деталь – я попросту забыл, что мне два часа придется сидеть рядом с Жанной. Рядом с невозможной, вымораживающей меня до костей Жанной. И по мере того как продвигалось действие на сцене, вся правая сторона моего тела постепенно коченела: рука до самых кончиков пальцев, плечо, правый бок и нога – все то, что находилось рядом с сидящей в соседнем кресле Жанной. Все, что было в останавливающей дыхание близости от ее белых обнаженных рук и шеи, от ее невозможного, невероятного силуэта в отблесках театральной подсветки. Хорошо еще, что она сидела справа от меня, иначе к тому моменту, когда мы должны были оказаться на сцене, мое сердце наверняка превратилось бы в кусок заиндевевшего, в розовых прожилках мрамора.