Книга Цельсиус, страница 97 – Андрей Гуртовенко

— Я была в театре, – сказала я. – В первый раз за двадцать три года.

Мама не отреагировала.

— И знаешь, я поняла, что скучала по этому. Поняла, что мне этого не хватало.

Мама демонстративно посмотрела на часы. Все-таки потрясающая выдержка.

— Жанн, а можно как-нибудь ближе к делу?

— Да, можно. Расскажи мне, пожалуйста, про папу.

Черты лица сидящей передо мной женщины заострились. Даже не так. Вся инвестированная в нее эстетическая медицина в одночасье обесценилась. Выветрилась без следа. И я впервые различила на лице мамы ее настоящий возраст. Все ее пятьдесят три года.

— Мам, послушай, я не прошу каких-то подробностей, о которых тебе неприятно вспоминать. Но скажи хотя бы, как его фамилия. В моем свидетельстве о рождении в графе «отец» написано: Юрий Евгеньевич Борген. Ты много раз говорила мне, что он перебрался в Москву. Но в московских театрах нет актера с такой фамилией. Такого актера вообще нет у нас в стране, понимаешь?

Мама медленно поднялась со стула. Я машинально встала следом, не в силах оторвать взгляда от ее окаменевшего лица.

— Я никогда не следила за актерской карьерой этого ничтожества, – отчеканила она. – Не следила и не собираюсь. Впрочем, я нисколько не удивлена, что ты не смогла найти такого актера. Надеюсь, что он уже давным-давно спился и умер.

Я вспомнила аплодирующих людей в зрительном зале. Сцену, слепящий свет прожекторов. Овации. Крики. Маленькую пятилетнюю девочку с мамой среди зрителей в зале. С восхищением в глазах смотрящих на сцену. Ловящих каждый еговзгляд. Каждый жест, каждую улыбку. С восхищением аплодирующих ему. С восхищением и любовью.

— Это так очевидно, – неожиданно для самой себя сказала я. – Ты не представляешь, насколько это очевидно.

— Что очевидно, Жанн?

— Что ты все еще его любишь. До сих пор, спустя столько лет. Если бы не любила, тебя не трясло бы так от одного только упоминания о нем.

Мама с изумлением уставилась на меня. Ее лицо покрылось красными пятнами. Невероятными для ее мраморно-белой кожи. Глаза заблестели, задрожал подбородок. И я вдруг поняла, что еще немного, и я в первый раз увижу мамины слезы. Но вместо этого я вдруг отшатнулась, оглушенная хлестко лопнувшим в голове звуком. Пощечина пришлась слишком высоко, в верхнюю часть моей щеки, задев ухо. И вместо боли от удара узкой быстрой ладонью я почувствовала себя на секунду контуженной.

Боль пришла позже. С задержкой обожгла левую щеку. Вспыхнула раскаленными иглами на лице. Когда мамы в переговорной уже не было.

В прошлые приезды на Мальту я довольно хорошо изучил Валлетту, по крайней мере достаточно, чтобы не ощущать себя здесь туристом. Так что сейчас я мог просто гулять по прямым, словно вычерченным по линейке улицам мальтийской столицы, избавленный от необходимости отвлекаться на норовящие перетянуть на себя внимание городские достопримечательности. Построенные из светло-коричневого, почти желтого туфа дома Валлетты с разноцветными балконами были великолепны. И даже больше – весь этот город действовал на меня словно линза. Собирающая в городских стенах, перенаправляющая на меня силу ослепительного солнца линза, с помощью которой я ощущал его тепло не только у себя над головой, но и со всех сторон, отовсюду. Казалось, сам воздух здесь был несовместим с моим привезенным из Питера холодом, так что немудрено, что от него очень скоро ничего не осталось. Ни внутреннего ледяного онемения, ни – как ни странно – домашних заготовок пьесы о превратившемся в мраморное изваяние Пигмалионе. Именно так – история о Пигмалионе на Мальте совсем не звучала, она почти сразу отправилась из твердых намерений довести ее до финала в самые дальние уголки моей памяти, туда, где пылятся без дела кривоватые недодуманные сюжеты-уродцы. И не то чтобы мне совсем не было жаль практически уже законченную пьесу – нет, было, конечно же было, но я отдавал себе отчет, что не вполне распоряжаюсь своими сюжетами. Это чем-то напоминало источник очень яркого и при этом узко направленного света, этакий фонарь с миниатюрной репликой солнца внутри вместо лампы. Он на какое-то время выхватывал определенный сюжет из подслеповатых глубин, и пока я с помощью этого света мог рассмотреть всю историю целиком, она существовала и могла быть записана. В случае же с Пигмалионом перелет на Мальту изменил направление света, недописанная пьеса ушла в прохладную тень, зато почти каждый день я натыкался теперь в Валлетте на что-нибудь новое. Поначалу я легкомысленно полагался на свою оттаявшую память, но в последний раз все-таки заставил себя все записать.