Книга Бывшие. Второй раз не сбежишь!, страница 42 – Дана Дейл

— Ладно, каюсь, грешна. Ну, так что? Поможешь?

Мило строю глазки и хлопаю пушистыми ресничками.

— Я же сказал, помогу с одним условием.

— Говори уже… Вымогатель.

Раздражённо фыркнула, схватила бутылку с водой и сделала медленный, нарочито маленький глоток, ровно настолько, чтобы не утолить жажду, а усилить эффект. Потом лениво облизала губы, словно случайно. Хотя не было там ничего случайного. Краем глаза вижу, сработало. Парень замер, взгляд приклеился, кадык дрогнул. Глотает воздух так тяжело, будто тут внезапно стало слишком душно. Ну что ж… Сомнений не осталось. Попался. Помощь будет, даже если ради спасения собственного самоконтроля.

— Свидание. И сегодня ты уже будешь дома.

Я даже не моргнула. Просто кивнула, как хорошо дрессированный отчаянный пудель. Мне было всё равно, что он имел в виду под этим «свиданием», парад, жертвоприношение или вечер в стиле «50 оттенков допроса». За шанс оказаться дома я бы пообещала хоть собрать звёзды в пакетик и сдать в приёмку. О последствиях, ноль мыслей. Ум молчал, совесть ушла в режим энергосбережения. На весах, с одной стороны принципы, на другой, горячий душ, тёплая пижама и отсутствие соседа, храпящего в такт землетрясению. Думаю, понятно, какая чаша перевесила.

— Идёт. Одно свидание и ты отваливаешь.

— Не в твоем положении сейчас ставить условия, красотка. Никуда не уходи.

— Да куда я…

Я выразительно обвела руками свой роскошный апартамент на решётках, но парень даже не дождался финала моего гестапо-тура, развернулся и бодро пошёл к этому… Гитлеру. К Герману. Как к начальнику вселенной. Я смотрела ему вслед с таким видом, будто он направляется не в кабинет, а на съедение. Потому что, ну серьёзно, как он собирается с ним договариваться? С этим божеством в косухе, которое скорее арестует самого себя, чем признает чужую инициативу. На секунду я даже представила, как Герман с каменным лицом достаёт второй комплект наручников и говорит парню: «Ты хотел помочь? Проходи. Теперь вы соседи.» Всё, как в дешёвой антиутопии, один жест доброй воли, и ты уже делишь со мной половинку хлеба и стенку с Василием.

ОТ ЛИЦА ГЕРМАНА.

Сидя в своём кабинете, устроился поудобнее, вывел на экран камеру наблюдения, чисто кинозал открытого типа. В главной роли, безумная фурия собственной персоной. Сидит, разглядывает бомжа, как будто это музейный экспонат, а не Василий, воплощённый запах свободы и перегара. Сам не заметил, как хохотнул вслух, такой, истерически-сдавленный смешок. Но тут же быстро спохватился, в боку снова кольнуло. Эта грёбаная рана до сих пор болит, как напоминание, не каждая симпатичная девушка безопасна вблизи. Я прекрасно понимал, да блять, не хотела она меня заколоть как скотину. Видел же тогда, как она испугалась, когда нож вошёл словно в кино, без дублей. Как дрожащими руками Соболевская бинтовала рану, мямлила, плакала, суетилась, будто можно было этой неуклюжей заботой вернуть всё назад. Плакала, чёрт бы её… И эти слёзы, мать их, вызывали во мне такую бурю, что хотелось одновременно обнять и стукнуть лбом об стену. А потом… Сорвался. Как придурок. Схватил её, закинул в клетку, как дикого зверька. Сказал Ване не кормить, мол, пусть прочувствует. А сам поехал домой и весь вечер думал только об одном, как она там, голодная, злая, испуганная… Грёбаная жалость. Эта зараза ест изнутри. Хуже пули.