Книга Заставь меня согрешить, страница 55 – Джей Ти Джессинжер

— Откуда тебе знать, что это отвратительно? Может, это самый горячий секс, который у тебя когда-либо был, но ты так занята тем, что смотришь на процесс свысока, что никогда этого не узнаешь.

Я выпучиваю глаза.

— Ты предлагаешь своей младшей сестре нанять жиголо, чтобы она получила непосредственный опыт в этой сфере, не так ли?

Брат переходит на деловой тон.

— Ну, если так, то я знаю одного парня в Лос-Анджелесе…

— Пожалуйста, прекрати.

— Послушай, я признаю, что это… не мейнстрим¹⁴.

Я начинаю злиться.

— Нет, Джейми, дело совсем не в этом. Я не настолько ограничена или сурова в своих суждениях. Это неправильно. Прости, если я говорю как церковная староста, но спать с кем-то за деньги — это неправильно.

— Тогда почему ты не злишься на проституток? Это они берут его деньги. Если бы не было проституток, мужчины не могли бы их посещать.

Я чуть не выругалась.

— Ты прямо как их адвокат.

Он парирует: — А ты слишком торопишься обвинять. В этом мире нет ничего черно-белого. Ничего. Я мало что знаю об этом твоем Эй Джее, но если он может быть только с той женщиной, которой платит, то в этом что-то есть. И кроме того, если это действительно так, то весь этот разговор бессмыслен. — Брат добавляет: — Если только ты не готова отправить ему счет.

— Уверена, им платят вперед, — бормочу я. — Тебе не нужны такие большие суммы в дебиторской задолженности.

— Серьезно? — В его голосе слышится интерес. — О каких суммах идет речь? Две, три тысячи?

— Пять.

Джейми присвистывает.

— Черт. А я-то думал, что папа берет много за час. Полторы тысячи — сущий пустяк. Он бы взбесился, если бы узнал, что проститутка получает пять тысяч долларов за час.

Теперь моя очередь удивляться.

— Папа берет с клиентов по полторы тысячи долларов в час?

— Только со старых клиентов, — смеется Джейми. — С новых он берет по две с половиной.

Святой гуакамоле. Я, честно говоря, понятия не имела.

— Это не похоже на что-то законное! — говорю я.

Его голос звучит иронично.

— Ты не жаловалась, когда это оплачивало твое обучение в Университете Южной Калифорнии. Или пополняло твой трастовый фонд. Или финансировало твою поездку в Париж на выпускной со всеми твоими подружками…

— Справедливо. Не нужно напоминать об этом.

— Ладно. Я знаю, что слишком строг к тебе, но я просто хочу, чтобы ты была непредвзятой. По крайней мере… попытайся проявить сочувствие. Ты никогда не узнаешь, каково это — быть другим человеком, пока не проживешь его жизнь.

— Пока не побываешь в его шкуре, да?

— Вот именно. И не говори так язвительно, это правда.

Раздраженная из-за Джейми, из-за этого разговора, из-за жизни в целом, я встаю и подхожу к окну в гостиной. На улице темнеет. Мимо проносятся машины с включенными фарами, даже в такой час, в выходной. Мигают уличные фонари.

— Когда ты снова приедешь в Лос-Анджелес?

— Я не знаю. Нужно дать маме и папе немного времени, чтобы они пришли в себя после твоего драматичного заявления за ужином. Думаю, родители наконец-то поняли, что их сын никогда не женится на невзрачной, но очень богатой дочери Банни Андерсона.

— Ты злишься на меня за это?

— Нет. Я никогда не скрывал, кто я такой, просто они предпочли не видеть ничего. Но ты всегда знала, и всегда принимала меня таким, какой я есть. Я люблю тебя за это, Жучок.