Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 13 – Альма Смит

Дома она снова включила ноутбук. Не закрыла в панике программу. Открыла YouTube, вбила в поиск: «BIM для начинающих. Урок 1». Налила чай, села и начала смотреть. Медленно, раз за разом перематывая непонятные моменты. Ее взгляд был сосредоточенным, челюсть сжата.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, как выживет. Но она знала одно: больше она не позволит никому — ни Марату, ни жалостливым подругам, ни той девушке из супермаркета — определять, кто она и чем пахнет. Это пахло мокрым асфальтом, дешевым чаем и яростью. И это был ее запах. Единственно честная вещь за последние годы.

Звонок раздался среди ночи. Пронзительный, неумолимый, разрывающий тонкую ткань забытья, в которое наконец погрузилась Зоя. Она вскочила, сердце бешено заколотилось, предчувствуя беду. На экране телефона — номер пансионата «Отрада».

— Зоя Сергеевна? — голос дежурной медсестры был сдавленным, официально-сочувствующим. — Просим вас срочно приехать. С Анной Викторовной… стало очень плохо. Скорая здесь, но… Лучше поспешите.

Зоя не помнила, как натянула на пижаму первые попавшиеся джинсы и свитер, как схватила ключи и выбежала на улицу. Ночь была черной, морозной, звездной. В такси она молчала, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Внутри было пусто и гулко, как в пещере. «Только не это. Только не сейчас. Она же всё понимает, она единственная…»

Она ворвалась в пансионат. В коридоре у палаты 214 суетились два санитара со складными носилками. Дверь была распахнута. Внутри, при тусклом свете ночника, она увидела врача, наклонившегося над кроватью. И неподвижную, крошечную фигурку под простыней.

— Мы всё сделали, что могли, — сказал врач, оборачиваясь. Его лицо было усталым и бесстрастным от ежедневных встреч со смертью. — Остановка сердца. Быстро и, думаю, без мучений.

Зоя стояла на пороге, не в силах сделать шаг. Ее взгляд упал на тумбочку. Там лежала недоеденная половинка печенья, которое она привозила два дня назад, и очки Анны Викторовны в сложенном виде. Мир сузился до этих деталей. Она не плакала. Шок был слишком глубоким, слишком физическим. Это была последняя связь. И ее оборвали.

— Нужно связаться с родственниками, — сказала медсестра тихо. — С сыном.

Сын. Марат. Зоя механически достала телефон. Набрала его номер. Он снял трубку после четвертого гудка, голос был сонным, раздраженным.

— Зоя? Ты в своем уме? Сейчас три ночи.

— Твоя мама умерла, — сказала она ровно, без интонации. Прямо и жестоко, как когда-то он.

В трубке повисла тишина. Потом он пробормотал:

— Что? Где? Как?

— В пансионате. Остановка сердца. Приезжай.

Она положила трубку. Отдала врачу его номер. Потом, наконец, сделала шаг в комнату. Подошла к кровати. Аккуратно, чтобы не помешать санитарам, взяла холодную, легкую как перо руку Анны Викторовны. Подержала ее в своих теплых ладонях, будто могла согреть.

— Простите, — прошептала она. Не за то, что не уберегла. А за то, что та умерла в одиночестве. За то, что ее мир рухнул, и она не смогла быть для нее достаточной опорой. За все.

Приехал Марат через сорок минут. Один. Он был бледен, в накинутом на плечи пальто поверх домашней одежды. Его взгляд скользнул по Зое, стоявшей в коридоре, и устремился к врачу. Разговор был кратким, деловым. Подписать бумаги, вызвать ритуальное агентство, которое «решит все вопросы». Он говорил о матери так, будто организовывал вывоз мусора после ремонта. Зоя смотрела на него и не узнавала. Холод сквозил в каждом его жесте, в каждой интонации. Горе? Возможно, где-то глубоко. Но на поверхности — лишь досада на срыв рабочих планов и необходимость заниматься неприятными хлопотами.