Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 46 – Альма Смит

Дно, на которое я рухнула, оказалось не острым, не травмирующим. Оно было мягким, вязким и бесконечно глубоким. Как болото. Оно не убивало сразу. Оно медленно засасывало, лишая сил, желаний, памяти о том, каково это — быть на твердой земле. Я мыла посуду, спала, ела дешевую лапшу, снова шла на работу. Дни сливались в одно серое, безвкусное пятно.

Иногда по ночам, когда в закусочной стихал гам и я оставалась одна с горами грязной посуды, я ловила себя на мысли о Викторе. Не о его прикосновениях, не о его губах. О его словах. О тех уроках, что он мне преподал. «Сила — в умении выдержать». «Контролируй каждый миллиметр своего тела». «Ничего не бывает чистым». Он подготовил меня к этому. К дну. К одиночеству. К выживанию. Он, сам того не зная, дал мне инструменты, чтобы не сойти с ума здесь, в этом аду повседневности. Его голос в моей голове стал моим единственным спутником. Ирония судьбы была абсолютной: мой мучитель и соблазнитель оказался единственным, кто по-настоящему подготовил меня к жизни. Настоящей жизни. Без иллюзий.

Прошло около месяца. Однажды тетя Люда, отсчитывая мне деньги после смены, крякнула и сказала:

— Девка, а ты держишься. Многие сваливают отсюда через неделю. А ты — вон какая тряпка, а работаешь.

— Мне некуда сваливать, — честно ответила я.

— Чую, — она кивнула. — Беда у тебя. Большая. Не пьешь, не колешься — уже хорошо. Держись. Авось, выкарабкаешься.

«Выкарабкаешься». Куда? На какую землю? У меня больше не было земли. Было только это болото.

Но в ту ночь, возвращаясь на рассвете и глядя на свое бледное отражение в темном витринном стекле, я вдруг увидела не просто тень. Я увидела очертания. Лицо. Свое лицо. Оно было другим. Не мягким и округлым, как раньше. Скулы проступили резче, взгляд из-под опущенных век стал пристальным, внимательным. В нем не было прежнего испуга или наивности. Был холод. Тот самый холод, который я видела в глазах Виктора. Холод выжившего.

Я не выкарабкалась. Я адаптировалась. Я стала частью дна. И в этой адаптации, в этом превращении в другое существо, была своя, горькая победа. Я была жива. Несмотря ни на что. И эта жизнь, уродливая и серая, принадлежала только мне. Никому больше.

Я потрогала пальцами свое отражение в стекле. Холодное, твердое, настоящее.

— Ну что, — прошептала я своему отражению. — Посмотрим, что из нас выйдет.

И пошла дальше, в наступающее утро, одинокая, сильная и абсолютно свободная в своем падении. Дно оказалось не концом. Оно оказалось новой точкой отсчета. И с этой точки только одна дорога — наверх. Пусть даже наверх из бездны — это всего-навсего уровень чуть менее густой грязи. Но это было движение. И оно было моим.

Жизнь на дне обрела свои ритмы, свои маркеры. Утро начиналось не с будильника, а с того момента, как сквозь грязное стекло окна в комнате пробивался тусклый, пыльный свет, не способный разогнать сырой полумрак. Потом — чай, заваренный в жестяной кружке, едва теплый. Потом — долгие часы мертвого времени до вечерней смены. Я читала потрепанные книги, купленные за копейки на развале, или просто смотрела в потолок, слушая, как за стеной сосед-алкаш бредит или рыдает. Иногда я выходила гулять — не для удовольствия, а чтобы тело не закостенело окончательно. Я ходила по задворкам, промзонам, пустырям. Местам, где меня не могли увидеть те, кто знал прежнюю Алису.