Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 44 – Альма Смит

От Кати сообщения были полны паники и беспокойства: «Алис, ты где? Макс врывался сюда, был страшный скандал, он все крушил, искал тебя! Он говорит какие-то ужасные вещи! Позвони мне, ради Бога! Ты жива?» Потом тон стал осторожнее: «Алиса… мне позвонил Виктор Федоров. Он сказал, что ты… что у тебя проблемы и ты нуждаешься в деньгах, и что ты больше не вернешься в общагу. Он передал тебе твои вещи, я собрала. Что происходит? Это правда?»

Значит, он позаботился и об этом. Выдал официальную версию: девушка сошла с дистанции, связалась с дурной компанией, попрошайничает, не беспокоить. Аккуратно, чисто, без шансов на возвращение. Он вычеркивал меня из всех повествований, оставляя лишь короткую, позорную сноску.

Я не ответила никому. Я вынула сим-карту, сломала ее пополам и выбросила в урну на улице. Теперь у меня не было номера. Я была призраком по-настоящему.

На пятый день деньги стали подходить к концу. Нужно было думать о работе. Но куда я могла пойти? В мою старую кофейню? Макс знал это место. Он мог прийти. Или прислать кого-то. Мысль о его возможном появлении, о его взгляде, полном ненависти и презрения, заставляла меня физически содрогаться. Нет, не туда.

Я бродила по улицам в районе вокзала, где кипела дешевая, серая жизнь, не требующая паспортов и вопросов. Я увидела объявление в замызганном окне закусочной: «Требуется посудомойка/уборщица. Посменно». Зарплата — гроши, но их хватило бы на комнату в общежитии еще более убогом, чем мое прежнее, и на еду. Работать пришлось бы по ночам. Это было идеально. Ночью меньше людей, меньше шансов быть узнанной.

Хозяйка, полная, усталая женщина лет пятидесяти с вечными синяками под глазами, звали ее тетя Люда, посмотрела на меня без особого интереса.

— Документы есть?

— Паспорт есть, — сказала я. Трудовая была чиста — я официально нигде не работала, только подрабатывала неофициально.

— Больничный не плачу, прогулы — увольнение. График сутки через трое, с десяти вечера до десяти утра. Моешь посуду, моешь полы в зале и в сортире, выносишь мусор. Плачу в день выхода. Согласна?

— Согласна.

— С завтрашнего дня начинаешь. Придешь в девять сорок, покажу, где что.

Я кивнула. Так просто. Никаких собеседований, никаких вопросов о прошлом, о целях. Ты — тело, способное держать в руках губку и швабру. Твоя история никого не интересует. В этом была своя, горькая свобода.

На первую смену я пришла в старой черной толстовке и таких же черных спортивных штанах, купленных на последние деньги в секонд-хенде. Черный стал моим цветом. Цветом траура по Алисе Соколовой, студентке, невесте, хорошей девочке. Цветом невидимости.

Работа была адской. Горы жирных тарелок, сковородок, покрытых пригоревшим маслом. Пол в туалете, который к полуночи превращался в болото. Постоянный запах старого жира, хлорки и человеческого пота. Руки от горячей воды и химии краснели, покрывались трещинами. Спину ломило от постоянной сгорбленной позы над раковиной. Но в этом был странный, почти медитативный покой. Не нужно было думать. Только делать. Скребок, губка, струя воды, стопка чистых тарелок. Монотонность движений убаюкивала боль, заглушала голоса в голове.

Клиенты закусочной — таксисты, мелкие торговцы с соседнего рынка, опустившиеся алкаши, ночные барышни с потухшими глазами — видели во мне часть интерьера. Невидимую рабыню. Иногда кто-то отпускал похабную шутку, тыкал пальцем. Я не реагировала. Просто продолжала мыть. Мое безразличие обжигало их сильнее, чем любая грубость в ответ, и они отставали.