Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 33 – Альма Смит

Эльвира вскрикнула.

— Папа, нет! Я не могу туда! Это же конец света!

— Это начало твоего исправления. Если, конечно, ты вообще способна исправиться. — Он посмотрел на меня. — Алия. Простишь ли ты ее когда-нибудь — твое дело. Но в моем доме ей теперь не место.

Я кивнула. Слов не было.

Отец вздохнул, опустился в кресло. Вдруг он выглядел бесконечно усталым.

— Иди, — сказал он Эльвире. — В свою комнату. До утра не выходи.

Эльвира, всхлипывая, выбежала.

Мы остались вдвоем. Отец и дочь. Молчали. Он смотрел в пол. Я — в окно, на темный сад.

— Я останусь здесь? — спросила я наконец.

Он поднял голову.

— Это твой дом. Если захочешь. — Он помолчал. — Но я пойму, если не захочешь. Слишком много боли в этих стенах.

— Да, — сказала я честно. — Слишком много.

— Тогда решай. У тебя есть время. Все время в мире.

Он встал, подошел ко мне. Остановился в шаге. Руки его висели по швам. Он не решался обнять.

— Я… я постараюсь заслужить твое прощение, дочь. Если на это понадобится вся оставшаяся жизнь.

Я посмотрела в его глаза. В них не было больше ни гнева, ни спеси. Только глубокая, бездонная скорбь и надежда.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Я знаю.

Я повернулась и вышла из гостиной. Поднялась по лестнице в свою старую комнату. Она была нетронутой. Все на своих местах. Как будто я только вчера ушла.

Я села на кровать. Прикоснулась к знакомому покрывалу. Вышла в окно на звезды.

Битва была выиграна. Правда восторжествовала. Но мир, который должен был наступить после победы, был тихим, пустым и очень горьким. Потому что правда не вернула мне мужа. Не вернула сестру. Не вернула отца, которого я знала. Она просто расчистила поле, заваленное обломками лжи. А строить что-то новое на нем предстояло мне одной. И это было страшнее любой войны.

Утро наступило серое и тихое. Я проснулась в своей старой комнате и несколько минут лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам дома. Не было слышно голоса Эльвиры. Не было слышно тяжелых шагов отца по коридору. Только тиканье часов внизу и голуби на карнизе.

Я встала, умылась. Оделась в одно из своих старых платьев — синее, простое. Оно висело на мне свободнее, чем раньше. Горы и фабрика оставили свой след.

Спустившись на кухню, я застала там маму. Она готовила завтрак. Увидев меня, она замерла со сковородой в руках. Глаза ее были красными от бессонницы, но в них светилась робкая надежда.

— Садись, дочка. Сейчас все будет готово.

Я села за стол. Через пару минут вошел отец. Он тоже выглядел помятым, но собранным. Его взгляд встретился с моим, и он кивнул молча. Сесть напротив не решился. Прислонился к притолоке.

— Ее отправили сегодня на рассвете, — сказал он, глядя в окно. — С Джамбулатом. Сказала только одно слово — прости. Больше ничего.

Я молча кивнула. Что я могла ответить? Я не прощала. Возможно, никогда не прощу. Но ненависть, которая пылала во мне все эти недели, вдруг потухла. Осталась только усталая пустота.

Завтрак прошел в тишине. Мы ели, не поднимая глаз. Звук ложек о тарелки казался оглушительно громким.

После еды отец откашлялся.

— Я позвонил Руслану Бекову. Объяснил ситуацию. Извинился. Сказал, что помолвка расторгнута по нашей вине. Он… принял это достойно. Сказал, что уже догадывался. Поблагодарил за честность.