Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 46 – Альма Смит

Наступил день финального судебного заседания. Я не пошла. Решила остаться в городе. Отец поехал один, сказав, что этого достаточно.

Я целый день провела в мастерской у Халида. Помогала ему, вернее, мешала — подавала инструменты, протирала детали, варила кофе. Мне нужно было быть занятой физически, чтобы не думать о том, что происходит в зале суда.

Под вечер позвонил отец. Голос его звучал устало, но с большим облегчением.

— Все. Решение вынесли. Брак признан недействительным по вине Ислама. С него взыскана компенсация морального вреда в твою пользу. И… ему назначен штраф за предоставление подложных доказательств. Камиля отстранили от дела, на него заведено дисциплинарное производство.

Я слушала, и внутри все обмякло. Не было радости победы. Был только глубокий, всепоглощающий покой. Как после долгой, изнурительной болезни, когда наконец спадает жар.

— А он? Ислам?

— Ничего не сказал. Вышел, не глядя ни на кого. Похоже, он понимает, что проиграл. И проиграл навсегда. В нашем кругу ему теперь делать нечего.

Я поблагодарила отца и положила трубку. Халид, наблюдавший за мной, подошел.

— Все хорошо?

— Все закончилось.

— И что ты чувствуешь?

Я задумалась.

— Ничего. Ни радости, ни злости. Пустоту. Но хорошую пустоту. Как чистая комната после генеральной уборки. Теперь можно начинать жить.

Он улыбнулся и обнял меня за плечи. Легко, по-дружески. И в этот момент я поняла, что готова. Не к браку, не к страсти. А к тому, чтобы позволить этому человеку быть рядом. Не как спасителю, не как утешителю. А как другу, который может стать чем-то большим. Когда придет время.

Прошло еще несколько недель. Зима стала сдавать позиции. С крыш капало, снег потемнел, стал оседать. Воздух пах весной.

Я закончила свою рукопись. Вернее, первый ее черновик. Толстая тетрадь, исписанная моим неразборчивым почерком. Я перечитала ее от начала до конца и ужаснулась. Столько боли, столько гнева, столько отчаяния. Но и надежда там тоже была. Маленькая, как росток сквозь асфальт, но была.

Я не знала, что делать с этим текстом. Показать кому-то? Отправить в издательство? Это казалось таким же безумным, как и сама идея писать. Но однажды, разговаривая с Русланом Бековым (мы действительно периодически встречались на кофе, и эти беседы стали для меня отдушиной — он был мудрым собеседником), я рискнула рассказать ему.

— У меня есть… текст. История. Моя история.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Не знаю. Мне страшно. Это же так лично.

— Самые сильные истории всегда личные. Именно поэтому они нужны другим. Чтобы знать, что они не одни. — Он помолчал. — Дай мне почитать. Если не против. Я не литературный критик, но я человек с жизненным опытом. Скажу честно.

Я колебалась, но потом согласилась. Переслала ему файл. Ждала ответа три дня. Каждый раз, когда телефон вибрировал, сердце уходило в пятки.

Он позвонил.

— Алия. Это… мощно. Сыро, иногда жестко, но очень честно. Такую историю нужно публиковать.

— Вы думаете? Но кто ее напечатает?

— Дай мне немного времени. У меня есть знакомые. В издательском деле. Я поговорю. Без обещаний, но попробую.

Я поблагодарила, еще не веря до конца. Но сам факт, что кто-то, кроме меня, увидел в этом тексте ценность, уже что-то значил.

Тем временем на стройке нового дома начали возводить стены. Отец звонил каждый день, рассказывал о прогрессе, иногда просил совета по отделке. Я чувствовала, как наша связь, порванная в клочья, медленно сшивается. Не прежними, грубыми нитками приказа и подчинения, а тонкими, почти невидимыми нитями уважения и заботы.