Книга Ключи от бездны, страница 41 – Алексей Биргер

— Есть такое понятие, — сказал Платон Петрович, — равновесие страха. Из него и будем исходить. Это что означает? Это означает, что если только у Америки есть атомная бомба, то Америка не постесняется применить ее по всему миру. А если у нас тоже будет атомная бомба, то свои атомные бомбы Америка не решится применить ни за что и никогда, зная, что получит ответный удар. И вот на этом равновесии весь мир и удержится.

— Вы сами-то в это верите? — спросил Высик.

— В это верят очень многие ученые, — несколько уклончиво ответил Платон Петрович. — Есть такие, кто согласился работать над ядерным проектом лишь ради того, чтобы создать это равновесие. Если бы они считали, что равновесие в принципе невозможно, то отказались бы от этой работы, хоть в лагеря их отправляй.

— Меня интересует ваше собственное мнение, — настаивал Высик.

— Мое мнение?.. — Платон Петрович задумался. — Я Апокалипсис вспоминаю. Как там? «И видел я Ангела сильного, кто достоин раскрыть сию бездну и снять печати ее».

— Не «бездну», а «книгу», — поправил Буравников, раскуривая свеженабитую папиросу и протягивая Высику палехский портсигар. Высик с удовольствием взял папиросу, набитую табаком «Данхилл».

— Неважно! — фыркнул Слипченко. — Я тебе по первоисточникам докажу, хоть на древнееврейском языке, хоть даже на арамейском, не говоря уж о латыни, что слово «книга» в данном случае следует читать как «бездна». Все-таки, согласись, в древних языках ты послабее меня… Так вот, что там происходит, когда ангел начинает снимать печати? «И когда Он снял шестую печать, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь». Как там дальше? «… Ибо пришел великий день гнева Его, и кто сможет устоять?» У меня сейчас ощущение, что мы миновали этап четвертой печати, когда явился на бледном коне всадник бледный по имени «Смерть», и снимаем предпоследнюю, шестую из заветных. И только Бог нам судья… Но не надо забывать, что, не сняв шестой печати, не подойдешь к седьмой, за которой открывается новое царство и спасение праведных.

— Здорово! — сказал Высик. — Я вас понимаю. Очень понимаю. Выходит, я заведую четвертой печатью, а вы — шестой?

— А вот на этот вопрос, — улыбнулся Платон Петрович, — мы не имеем права отвечать. Давайте лучше вашего первача выпьем. А потом опять вернемся к коньяку. Что? Доели эти шампуры? Несу следующие. Кстати, последние. Надо же, прибрали весь шашлык и, можно сказать, не заметили! Кстати, вы знаете, как у первых французских королей было принято жарить быка на вертеле? Тут свои тонкости возникают, и мне очень хотелось бы попробовать этот рецепт, потому что никогда не жарил цельного быка…

Платон Петрович принялся рассказывать о древних рецептах приготовления дичи на вертеле. Высик с интересом слушал, стопки потихоньку наполнялись, пока не кончились и коньяк и самогонка, и даже Буравников, при медленных его темпах, свою бутылку вина уговорил до донышка. В итоге Высик отправился домой (в смысле, в милицию) около десяти вечера.

С Платоном Петровичем Высик больше не встречался. Меньше чем через полгода Слипченко переехал на дачу получше и попрестижнее в одном из самых живописных мест Подмосковья, в поселке Академии Наук, который как раз к началу сорок седьмого года закончили строить немецкие пленные. Несколько раз Высик видел Слипченко по телевизору, уже в конце пятидесятых — в шестидесятые, и всегда внимательно следил за его жестами, за интонациями его голоса. В этом мощном человеке для Высика по-прежнему сохранялась какая-то загадка.