Онлайн книга «Ключи от бездны»
|
Он не жалел об этом, не переживал за случившееся и в грехе убийства не каялся ни в коем случае. Он знал, что должен поступить так, именно так, а не иначе — и чтобы его самого не убили, и чтобы его смерть в любом случае не стала бы смертью бессловесного скота на скотобойне, не обратила бы всю его жизнь в ничто, доказав, что любое достоинство может быть втоптанным в грязь. Он не думал о том, что по неписаным лагерным законам его никто не выдаст, потому что «кто выжил, тот и прав». В то же время миг сверкнувшего лезвия топора и крови на белом снегу был из тех моментов биографии, которые следует отодвинуть от себя, отрешиться от них так, будто все это происходило не с тобой, будто ты вспоминаешь кадр из кинофильма, не имеющего никакого отношения лично к тебе. Конечно, ему повезло. Или не повезло? А если не повезло, то в чем? Много лет спустя (еще до того, как он откроет великолепный роман Домбровского «Хранитель древностей») в руки Буравникову попадут ходившие в списках стихи Домбровского — стихи, настолько точно изображающие эпизод из его собственной жизни, что закрадется подозрение: да о себе ли Домбровский пишет? Может, до него дошел случай с Буравниковым, и он поэтическим воображением примерил этот случай на себя? Меня убить хотели эти суки, Но я принес с рабочего двора Два новых навостренных топора. По веем законам лагерной науки Пришел, врубил и сел на дровосек; Сижу, гляжу на них веселым волком… ... Он в ноги мне кидается, и тут, Мгновенно перескакивая через, Я топором валю скуластый череп, И — поминайте, как его зовут! Его столкнул, на дровосек сел снова: «Один дошел, теперь прошу второго!» Однако финал стихотворения придумать было нельзя — в нем отражались чувства, которые после такого события остаются в душе на много лет: И вот таким я возвратился в мир, Который так причудливо раскрашен. Гляжу на вас, на тонких женщин ваших, На гениев в трактире, на трактир, На молчаливое седое зло, На мелкое добро грошовой сути, На то, как пьют, как заседают, крутят, И думаю: как мне нс повезло! Да, вот это ощущение: «как мне не повезло!» — сопровождает тебя при встречах со всеми красотами и радостями мира, в который ты вернулся, и непонятно откуда возникает — глухим протестом… Это чувство вновь появилось сегодня за шашлыком и хорошим вином, и чем-то возникновение этого чувства было обязано лейтенанту со смешной фамилией Высик — то ли какой-то его реплике, то ли какому-то жесту. Но, понимал теперь Буравников, он разглядел в Высике такого же «веселого волка», каким был сам, и Высик учуял в нем точно такого же «веселого волка», они оба учуяли глубинное внутреннее родство — родство тех, кто видел смерть глаза в глаза и теперь, не боясь ее, тем более ценит настоящие, а не «раскрашенные», ежедневные подарки жизни. Ценит и шашлык, и удобную постель, и табак, специально пересылаемый из советского посольства в Лондоне, и сырой запах первой весенней травы, и первый запах черемухи, и ясную звездочку в вечернем чистом небе, и блеклый кирпич огромных городов, и зависающую над городом ноту неведомой песни, готовой зацепить тебя и войти в твою жизнь… Тем более ценит, что знает: он способен в любой момент от всего этого отказаться. Именно это умение — ценить и отказываться, в людях определенной породы взаимопереплетенное и неразрывно вместе существующее, было для Буравникова важно. |