Книга Ключи от бездны, страница 96 – Алексей Биргер

Высик все больше склонялся к тому, что в работе с осведомителями ему придется идти на «углубленное» нарушение закона. Если самогонщик готов сотрудничать с властью — значит, надо закрывать глаза на его незаконный промысел, и то, что он, этот самогонщик, будет с этого иметь, и будет платой ему за «хорошее поведение». Если человек приворовывает — пусть считает оплатой то, что милиция позволяет ему положить себе в карман… Высик держал сейчас на примете одного заводского мастера, который ухитрялся десятками метров списывать в брак хорошую стальную проволоку и отлично ею приторговывать. Был и другой «жучила», который подобные же дела творил с рубероидом. Быть не может, чтобы эти, нечистые на руку, не знали многого, что делается среди местного уголовного и полууголовного элемента. Разумеется, такое «поощрение» Высик готов был допускать до определенных пределов. Чуть перейдешь обозначенные тебе границы — будь добр, сам отправляйся в лагеря.

Главное в том, думал Высик, чтобы держать человека не только на страхе, но и на шкурной выгоде. Если грозить одним лишь кнутом, не предлагая пряника, то человек может и слукавить, вовремя не доложить о чем-то важном, что стало ему известно. А вот если человек знает, что его благополучие во многом зависит от своевременности и точности сведений, которые он капнет начальнику милиции — тут уж он будет сплавлять ближних своих со тщанием и удовольствием, имея от этого глубокое и полное моральное удовлетворение.

— Значит так. — Берестов докладывал обстоятельно, почти педантично. — На рынке время от времени появляются несколько типов, которых торговки считают членами банды. Появляются они поодиночке или по двое, реже по трое. Ни в чем подозрительном их не замечали, кроме того, что, во-первых, платят эти типы не скупясь и не торгуясь, в отличие от прочего люда, то есть, понимай, деньги у них водятся, и, во-вторых, зимой все разгуливали, по рассказам, в «больно хороших шапках, новеньких, меховых, бобрового меха», понимаете, и, главное, совершенно одинаковых, будто взятых с одного склада, от цельной партии. Сейчас-то их по шапкам не опознать, до следующей зимы шапки спрятаны, но кое-кто лицом примелькался. Появляются они нечасто, от одного до двух раз в неделю, а в последнее время их вообще недели три не видели. Но мне, можно сказать, повезло. Один возник, которого опознали и мне показали: он скупил разом две дюжины яиц, все, что было на рынке, еще взял бидон сметаны да двух курят, да судаков в потребкооперации, да про свиные ножки интересовался, но их на всем рынке сегодня не нашлось. Основательный, в общем, покупатель. Только, если мнение высказать позволите…

— Позволяю. Высказывай.

— Все равно шелупонь. Человека, которого в банде уважают, не пошлют на рынке засвечиваться и заниматься бабьим делом — покупками всякими к большому столу. Я так размышляю. Правда, при нем была девка, но она не больно-то сумки таскала, скорей им самим командовала…

— Погоди! Ты их видел, что ли?

— Конечно, видел. К этому и веду. Я увидел Петровну… Серафиму Петровну Фомину, в смысле. Я ее еще до войны знал, она тоже на заводе работала, а сейчас торгует гвоздями от кооператива. Вот мы с ней и разговорились о житье-бытье, да о том, что было, пока меня не было, и о том, что со мной случалось, пока я мотался по фронтам. Она мне за разговором-то этого мужичонку и показала, да еще про шапки упомянула. Такую шапку и он зимой носил, и еще двое-трое…