Книга Тайна мистера Сильвестра, страница 71 – Анна Кэтрин Грин

Когда он женился на мисс Кери, в свете говорили: «Он выбрал красавицу, потому что такое прекрасное личико приятно видеть за обеденным столом!»

Но мы, то есть молодая жена и я, знали, что, женившись на ней, он выбрал единственную женщину, для которой могло биться его гордое сердце и перед которой могла бы преклониться его величественная голова. Когда она умерла, в свете кричали: «Он скоро найдет ей замену!» Но я, видевшая последний взгляд, которым они обменялись, знала, что полковник Джефа не женится во второй раз.

Девочке, которую она оставила на его попечение, была отдана вся его любовь. С той минуты, как девочка начала говорить, он сосредоточил на ней все свои надежды и всю гордость своего одинокого сердца. А гордость Джефы была так же велика, как и его сердце. Она была хорошеньким ребенком, не такая красавица, как ее мать или вы, душа моя, но все-таки настолько хороша, чтобы удовлетворить тщеславие обожавшего ее отца. Но обожание свое он не показывал открыто. Он выказывал только свою гордость. Достаточно было, чтобы дочь знала, что он любит ее. На улице и в домах своих друзей он был строгим, суровым отцом, и ее детские глазки поднимались на него сначала со страхом, а потом с тихой недоверчивостью, так что сердце мое замирало от жалости к ней, каждый раз, когда я это видела.

Она была очень сдержанным и вместе с тем страстным ребенком. Я с самого начала чувствовала, что не понимаю ее. Я любила ее так, как не любила никого, но не могла догадываться о ее чувствах. Когда она стала старше, стало еще хуже. Она никогда не противоречила отцу, не ослушивалась его открыто, но всегда делала, что хотела, и так спокойно, что он часто не замечал ее непослушания.

— У нее такт ее матери, — говорил он обыкновенно.

Любуясь блеском ее восемнадцатилетнего возраста, я видела ее сквозь волшебные очки моей всепоглощающей любви, и, хотя часто пугалась ее страшной горячности, я и представить себе не могла, чтобы она когда-нибудь осмелилась оскорбить любовь или гордость отца. Но дело в том, что Джекилина не любила нас. Она благосклонно принимала преданность, которою окружали ее, а сама не отдавала взамен ничего. Может быть, она не могла. Ее отец был слишком холоден при других и слишком горяч в домашних ссорах. Я была вдова, не подходила к ней ни по возрасту, ни по состоянию, ни по образованию. Она не могла ни уважать меня, ни опереться на меня. Я была ее няней в детстве, и, хотя и родственница, все-таки зависела от ее отца, что же могла она любить во мне! Будь жива ее мать… но мы не будем распространяться о том, что могло бы быть.

У Джекилины не было ни матери, ни друга, которые могли бы научить ее великому уроку самообладания и самопожертвования. Вы скажете, что это странно. По своему положению она должна бы найти друзей, но Джекилина не походила на других девушек своего возраста. Она нравилась и мужчинам, и женщинам, но сама не интересовалась никем, пока…

Но подождите, дитя. Мне придется говорить о том, что заставит вас краснеть. Положите голову на мои колени, потому что я не могу вынести румянца на щеках, таких невинных, как у вас.

Она заставила Поолу сесть на скамеечку у ее ног, положила ее голову на свои колени и торопливо продолжала:

— Вы молоды, милая моя, и, может быть, не знаете, что значит любить мужчину. Джекилина также была молода, но как только вернулась домой от своих знакомых из Бостона, я поняла, что в ее жизни случилась какая-то большая перемена; а когда несколько недель спустя молодой Роберт Голт из Бостона приехал к ее отцу, я догадалась, что это было. Я помню, что мы сидели в этой комнате, когда служанка доложила о мистере Голте. Джекилина лежала на диване, а отец ее сидел на своем обыкновенном месте в кресле у стола. При имени Голта девушка встала, как будто вдруг раздался громовой удар или сверкнула молния. Я как теперь ее вижу. Она была в белом платье, в черные волосы, зачесанные высоко, были воткнуты старинные золотые шпильки и роза пришпилена к груди.