Книга Наследие Зари, страница 8 – Лиса Хейл

Это был гигантский, пустынный зал. Ни неба, ни стен – лишь бесконечная серая равнина под пепельным, безликим сводом. И по этой равнине двигались души. Тысячи их. Они не были прикованы цепями, но каждый тащил на своей спине, толкал перед собой или тянул за собой гигантский, неподъёмный груз.

Одни грузы были тяжёлыми, как целые состояния – сейфы, набитые истлевшими банкнотами, слитки окисленного золота, кипы бесполезных акций. Другие – огромными, но пустыми: раздутые, как мыльные пузыри, образы роскошных яхт, вилл, коллекций одежды, которые таяли на глазах, стоило к ним прикоснуться.

Четвёртый круг. Скупость и Расточительство.

Души сталкивались друг с другом в своём бессмысленном движении. Скупцы, сгорбленные под тяжестью своего богатства, ругались с расточителями, чьи пустые ноши занимали всё пространство.

— Расчисть путь! Я несу реальную ценность!

— Твоя ценность – прах! Посмотри на моё великолепие!

Их столкновения не приводили ни к чему. Они поднимались и снова начинали толкать свои грузы, меняясь ими иногда в безумной, вечной пляске. Они не видели Элару. Они видели только свой груз и помехи на пути.

Элара стояла на краю этого безумия, и её охватило острое, щемящее одиночество. Она была здесь чужаком вдвойне. Она не была одной из этих душ. Но и не была тем, кто мог бы их спасти. Кто она, чтобы бросать вызов самим основам Ада? Простая служанка с разными глазами.

Она попыталась сделать шаг вперёд, но её словно отбросило невидимой стеной. Не физической, а ментальной. Её собственная неуверенность, её страх, её непонимание своей сути стали для неё самым тяжёлым грузом. Он приковывал её к месту, делая тяжелее любого сейфа.

— Я не справлюсь, – прошептала она, и её голос пропал в грохоте сталкивающихся нош. – Я не знаю, кто я. Я не знаю, что делаю.

Она закрыла лицо руками. Внутри бушевала борьба. Голубой глаз звал вперёд, к свету, к надежде. Золотой – к отступлению, к принятию своей тёмной природы, к тому, чтобы сдаться и остаться здесь, в этом аду, который был, по крайней мере, понятен.

И вдруг, сквозь грохот, до неё донёсся тихий звук. Не стон, не крик, а… мелодия. Простой, чистый мотив, который кто-то насвистывал.

Она подняла голову. Неподалёку, прислонившись к своему грузу – гигантской, но почти невесомой золотой статуе, – стоял старик. Его душа не была искажена жадностью или истеричным весельем. В его глазах была та же усталость, что и в её, но также и странное, философское принятие.

Он смотрел прямо на неё.

— Новенькая? – спросил он. Его голос был хриплым, но спокойным. – Редко тут появляются те, кто не обременён с самого начала.

— Я… я не знаю, – честно сказала Элара. – Я не знаю, что я несу.

Старик кивнул, как будто это был самый разумный ответ на свете.

— Ага. Прозрение. Первый шаг. Все они, – он мотнул головой в сторону толкающихся душ, – знают точно, что несут. И потому обречены носить это вечно.

— А ты?

— Я? – он усмехнулся. – Я нёс слишком много. А потом решил, что несу ничего. И понял, что это одно и то же. Смысл не в весе груза, дитя. Смысл в том, чтобы понять, что ты можешь его отпустить.

«Отпустить». То же слово, что пришло ей в голову в Лиме.

— Но мой груз… – Элара коснулась своего лица. – Он не сейф и не пузырь. Он… я сама. Я не знаю, кто я.