Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 111 – Ник Савельев

Он сказал:

— В первую очередь им будет нужна ваша почта для координации. Вас будут проверять. Вы поймете это, когда станет слишком тихо. Это значит, что за вами наблюдают. Постоянно. Ведите себя естественно. Забудьте про меня. В Льеже вы не шпион. Вы купец. Купцы думают о деньгах, о тарифах, о клиентах. Им плевать на политику. Человека проверяют по-разному. Самые частые проверки — эти. Первое — пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ваших ушей. Если оно выплывет у нас, у французов, у испанцев или у кого еще — вы себя выдали. Второе — подсунут чужака. Придёт человек с деньгами, с письмами, с историей. Будет слишком любезен, слишком щедр. Это приманка — они ждут, что вы будете делать. Держите его на расстоянии. Не прячьте его письма и не спешите их отправлять. Отправляйте, но медленно. Пусть думают, что вы осторожны, а не предатель. Третье — разделят пути. Будут слать письма старым каналом и вашим одновременно. Сравнят, что придёт быстрее, чище, без пропаж. Если ваш канал вдруг станет идеальным — заподозрят, что вы уже чей-то. Если начнутся задержки и сбои — значит, кто-то держит вас за горло. Ещё есть долгая проверка — временем. Месяцы мелких дел, чтобы вы заскучали, расслабились, начали сами искать выгоду на стороне. Ещё — наблюдение. Глаза в подворотне, уши в таверне, пальцы в ваших счетах. Проверка на контрмеры — нарочно покажут вам хвост, чтобы увидеть, станете ли вы оглядываться, менять маршруты, к кому побежите за помощью. Проверка знания — спросят о чём-то, в чём вы не должны разбираться. Увидят, будете ли вы мямлить, или ответите гладко. Ну и последнее — допрос и пытки.

Он говорил это спокойно и отстранённо. А потом посмотрел на меня и сказал:

— Вы должны выучить это наизусть. К утру. Чтобы я мог спросить в любом порядке и не услышал запинки.

Я думал, он шутит. Но он не шутил. Я сидел напротив него, смотрел на догорающие угли и повторял. Сначала по порядку, потом он начинал кидать номера вразнобой. Первое. Пятое. Третье. Второе. Седьмое. Я путался, злился, начинал заново. Камин погас, но он не отставал. Иногда закрывал глаза и слушал, иногда перебивал на полуслове: «Не так. Вы ошиблись. Давайте заново, с пятого».

— Хватит, — сказал он наконец. — Теперь вы хоть к чему-то готовы.

Я вышел от него с тяжелой головой и с ощущением, что меня разобрали на части, а потом собрали заново, но кое-где перепутали детали. Позже, уже в Льеже, я понял, что это было единственным, чем он мог меня защитить. Но в ту ночь я просто сидел и думал — чёрт бы побрал этого человека со всеми его правилами.

Я вернулся в Льеж, и лето началось с такой внезапностью, будто кто-то открыл печь. Солнце пекло так, что воробьи теперь прятались в тени и экономили силы. По утрам я просыпался от света, который лез в окно уже в шестом часу, потом брился, надевал тонкую рубашку, в камзоле было не продохнуть, и спускался в контору.

Первое время ничего не менялось. Раз в неделю приходила записка, я надевал камзол и, чертыхаясь на духоту, шёл на улицу Ор-Шато. Там были те же лица, те же разговоры о ценах и пошлинах, тот же ван Лоон во главе стола. Я сидел, слушал, вставлял реплики. Всё как прежде.

Потом разговоры изменились. Не сразу, не резко, просто записки стали приходить реже. Я начал замечать, как изменилось отношение ко мне. Раньше на меня смотрели как на нового, интересного, требующего присмотра. Теперь — как на бедного родственника, которого скорее жалеют, чем любят, и терпят в собственном доме. Приветливое, ровное, совершенно безразличное внимание. Хазебрук, если встречал на улице, улыбался, махал рукой, мы раскланивались и каждый шёл своей дорогой. Мейер изредка посматривал на меня как на диковинного зверька. Гроций вообще, кажется, перестал замечать.