Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 1 – Ник Савельев

1635 год, лето. Я шёл по набережной канала, смотрел на тёмную воду цвета крепко заваренного чая, и в голове у меня крутилась мысль. Не о том, как осчастливить жителей этого «страдающего средневековья», и не о том, как развести местных на фьючерсы. Да, я в курсе что на дворе «раннее новое время», просто завернул для красного словца, не важно. Важно то, что местные сами могли осчастливить и развести кого угодно. За последний год мне не раз пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. Думал я о том, что весь этот Амстердам — одна большая ошибка. Точнее, коллекция ошибок.

Начать с того, что вода в каналах была тёмно-бурой. Это была не грязь или отходы, каналы регулярно промывались приливами внутреннего моря Зейдерзе. Вода была окрашена гуминовыми кислотами, органикой, поступающей из бесконечных торфяных польдеров. Город был построен там, где нормальный человек на стал бы строить и сарай. На болоте.

Затем — дома. Они выстроились вдоль воды идеальными рядами, высокие, невероятно узкие и чопорные. Я искал сравнение и нашёл его — они были похожи на важных господ в строгих кафтанах, вытянувшихся в струнку для торжественного шествия. Ирония, однако, крылась не в фасадах, а в фундаментах.

Дома стояли на сваях из норвежской сосны, вбитых на 15–20 метров в зыбкий, насыщенный водой грунт. Весь город был гигантской конструкцией на ходулях. Я смотрел на эти дома и думал о том, что скрыто от глаз. О том, как в сырости тихо поскрипывают и подгнивают опоры. О постоянной, невидимой борьбе с проседанием. Окна и двери в домах время от времени перекашивало, и жители мирились с этим также, как с очередной зимой. В этом было нечто общее с моим положением, мой внутренний горизонт тоже постоянно заваливало.

Абсурд произошедшего со мной резонировал с абсурдом этого города. Они построили его здесь не вопреки, а как раз потому, что здесь было болото. Хочешь построить что-то стоящее — начни с осушения болот и забивания свай. Разные эпохи, один принцип — взять самое неподходящее, самое гиблое место и силой воли, кровью и золотом заставить его сиять. Может именно из-за этой шаткости и постоянной борьбы с водой люди здесь становятся такими упёртыми. Расслабишься — утонешь, в прямом смысле этого слова.

Мысль была красивой, но её перебил резкий запах селёдки из соседней лавки. В кармане моей куртки лежал список поручений. Их я выписал себе сам, как управляющий конторы в отсутствие хозяина. Первым пунктом в нём значилась покупка «Навигационных таблиц Рейнера Потапиуса, издание 1634 года». Без них я не смог бы оформить морские страховки наших грузов на приемлемых условиях. Я свернул с набережной на узкую улочку, ведущую к книжной лавке.

Дверь лавки скрипнула под моей рукой. Я переступил порог, и глазам потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к полумраку. После ослепительного света полуденного солнца лавка казалась пещерой, наполненной шелестом бумаги и тихим поскрипыванием деревянных полов.

Ян ван дер Линде, хозяин, не поднял головы. Он сидел за прилавком, сгорбившись над раскрытой книгой, и щурился сквозь очки, пытаясь разобрать текст при слабом свете. Солнечный луч, пробивающийся сквозь одно из окон, падал прямо на его лысину, отчего она блестела, как отполированная монета. Рядом, на краю прилавка, горела свеча для чтения. Её дрожащий огонёк отбрасывал на стену уродливую тень от медной астролябии.